Раз упасть и раз подняться...

      Глупая ошибка. Не доглядел, не досмотрел, не заметил, или... Был слишком занят собой, чтобы действовать внимательнее в критический момент.       Эгоистичность порождает хаос. Неумение зреть детали, видеть окружение и чувствовать грани чужого комфорта. Это отсутствие какого-либо понимания вселенской психологии и элементарного считывания эмоций. Я не понимал, что чувствовала Янг, не понимал профессора, не понимал совет, и при всём своём желании, я не смог понять даже этого Талиса.       Синджед принял меня с трудом. Мне тоже было непросто смириться с нашим прошлым. Но одна простая деталь – безысходность – позволила мне остаться в его нескромной обители и... Пара синих тугозаплетённых кос, что доставляли едва терпимое удушье при каждой встрече.       Здороваться с их худощавой обладательницей, по её мнению, было ни к чему. Первое наше взаимное впечатление друг о друге было таким: я тебя не знаю, меня не трогай. Через пару суток постоянная гостья уже начинала стирать невидимую грань. Признаюсь, у неё это получалось спонтанно. А может быть я, как и всегда, не заметил её коварных намерений.       Иногда девчонка приходила вся в ссадинах, крови и грязи. Синджед принимал её любой, хотя она взамен ничем не могла заплатить ему своим постоянством. Зато мой интерес неизбежно рос. Не в лучшем смысле этого слова.       — Ты же верхний. Неужели не скучаешь по тёплой постели? — как бы невзначай спросила она перед уходом, когда в очередной раз забрела за порцией свежих идей. Наконец-то, становилось ясно, что за взрывы каждый раз я слышал из лаборатории.       Это был наш с ней самый первый диалог, и он был до безумия коротким, словно она и не хотела слышать моего ответа. Девчонка скрылась за потёртой дверцей прежде, чем я успел выдавить тихое «не знаю». Оно же к лучшему. Судя по рассказам алхимика, разговоры с ней могут доставить немалых хлопот в будущем.       Потом её долгое время не было видно. Я, по необъяснимым причинам, жаждал новой спонтанной встречи, но не ради разговоров, не ради коротких и многозначительных взглядов. Просто хотел снова и снова видеть её длинные косы и причудливые облака на тоненьком плече, что так легко таскало за спиной увесистый пулемёт. Хотя я никогда не видел девушку в бою, готов поклясться, она своим самодельным тараном снесла бы армию миротворцев. ***       Моя последняя попытка найти своё призвание. Последний шанс показать, на что я, всё таки, стою, пускай даже не умея при этом ходить ровно и резко.       Контейнер с рукописью у меня в руках. Второй час кручу-верчу, будто бы надеясь наткнуться на какой-нибудь спойлер.       Лёгкая рука ложится на шею, легонько царапая длинными ногтями ключицу. Мурашки разгоняются и тут же дохнут, не выдерживая скорости. Женские пальцы сухие и холодные, переступают по сонной артерии вверх и вниз до того момента, пока я не почувствую дыхание на противоположной стороне.       — Вскрывай, не томи. — мягко произносит синеволосое несчастье, что абсолютно контрастирует с её действиями.       — Вообще, я хотел собраться и прогуляться до пруда, чтобы в случае неудачи ты не узнала о моём позоре.       Юмор недооценён. Она сильнее надавливает на артерию, вытягивая свободной рукой контейнер.       — Нет!       Поздно. Секунда, и документы уже у неё перед носом. Остаётся лишь выжидающе смотреть за взглядом этой сонливой бестии, подпирая кулаком подбородок.       — Ну и?       Вместо ответа, девушка рвёт письмо и выкидывает в урну под столом, после чего, с равнодушным выражением лица, скрещивает руки на груди.       — Джинкс! — развожу ладони в стороны.       — Зато теперь у тебя точно не будет никаких навязчивых надежд.       — Да каких надежд, Джинкс? Там что, согласие?       — Явный отказ, но преподнесено так, словно шансов не было изначально. Грубые, бестактные, бестолковые...       — Да что ты...       Не отрываю взгляда от клочков бумаги, пока внезапно горло не начинает щекотать и я не откашливаюсь перед ней.       — Так значит, ты беспокоишься за моё эмоциональное состояние? — незаметно ухмыляюсь, и она подхватывает.       — Идиоты. Они ведь даже не представляют, кого упустили.       — Прекращай уже.       — Не прекращу. А тебе стоит научиться здраво оценивать свои возможности, не ориентируясь на мнение «профессионалов». Эти своего добились лишь благодаря тому, что всю свою жизнь сливали таких, как ты.       — Неудачников. Да, я понял.       Девочка стонет от раздражения:       — Когда-нибудь я тебя пристрелю за твоё постоянное желание быть чьим-то плинтусом.       — А если я гораздо ниже плинтуса?       — Вик. — закатывает глаза. Этот жест невероятно сильно волнует мои ощущения в животе. Так быть не должно.       — Тебя папочка не потерял ещё?       Линию её бедёр перекашивает, из-за чего становится отчётливо видно пистолет, выглядывающий из кобуры. А он тоже самодельный? Как-то не доводилось осматривать её арсенал. Там явно есть, на что посмотреть.       — Знаешь, ты можешь перебраться к нам, чем торчать в этой дыре.       Джинкс, как бы между делом, присаживается на подлокотник, вытягивая свои длинные изящные ноги поперёк моего туловища. Дышать становится труднее. Так близко её лицо я ещё не видел. Кажется, она надеется на долгий серьёзный разговор.       Кончики косичек щекочат мои пальцы, покоящиеся на собственных коленях. Проклятье видит мою растерянность, хоть и не подаёт вида.       — Так мы будем видеться ещё реже. Меня всё устраивает.       — Ты врёшь. Я не люблю, когда люди врут.       — Я знаю, что ты пытаешься сделать. И у тебя не получится. Я не стану работать на Силко. Слезь с меня и уходи.       — Так ты... Прогоняешь меня? — наклоняет голову к моему правому уху. Мурашки. Опять эти чёртовы мурашки.       — Предпочитаешь, чтобы это сделал Синджед?       — Кстати, давно его не видела. Так получается, появились дела, в которые он тебя не посветил? Хм.       Пучок синих прядок перемещается по руке к плечу, затем на шею, ключицы. Продолжает водить по ним, словно для неё не существует никакой неловкости.       — У меня есть для тебя подарок. — наконец, она отрывает свой холодный взгляд от моей рвано вздымающейся груди.       Рука отпускает косичку, заползая в карман полосатых брюк. К моему удивлению, сюрприз оказывается ещё более отвратительным, чем я мог себе представить – флакончик с розовой блестящей жидкостью.       Прежнее волнение исчезает, и я чувствую разочарование.       — Либо ты сейчас же избавляешься от этой гадости, чтобы я больше здесь её не видел, либо можешь больше не возвращаться в лабораторию.       — Ни то, ни другое.       — Джинкс.       — Эта «гадость» сделает тебя тем, кем ты быть должен. Ты постоянно грызёшь себя. Твоя неопределенность и чересчур завышенная самоирония... Мне всё это так в тебе надоело. Я хочу, чтобы ты стал лучшей версией себя. Хоть раз попробуй над этим задуматься? На досуге. Да? Подумай, Вик. — она сползает с кресла, оставляя за собой приятный, но очень слабый запах. Синие косы болтаются у ног, по мере того, как она подходит к выходу из лаборатории, но, коснувшись ручки, Джинкс снова останавливается. — Всё равно тебе не избавиться от меня. Я вернусь. Завтра.       — Не нужно.       — До встречи, Виктор. ***       Машина пыхтит, грохочет, ноет. Кажется, я даже могу услышать едва заметный кашель, когда та выплёскивает горячую воду. Неужели сегодня мне придётся воздержаться от кофе?       Нет, она так и не явилась. Не «завтра», не через два дня, не даже через неделю. Год мы с ней не виделись. Год спокойствия и душевного равновесия. Я благодарен ей за то, что у меня было столько времени для отдыха.       И всё же, какая-то часть меня продолжала скучать от одиночества. Я наконец-то понял самую важную и самую неприятную вещь о себе, а именно: моя заинтересованность в дочери Силко. Хуже не придумаешь.       — Кто-нибудь объяснит мне, наконец, что происходит? — женщина с протезом в виде механической руки бесцеремонно врывается в убежище. — Где Силко? И не трать зря моё время, дохлик!       — С Силко дел не имею. Только хозяин может знать наверняка. — поддерживаю себя тростью, мотая кружкой в воздухе.       — Тогда, где хозяин?       — Внизу у батискафа.       Барышня недовольно прыскает, спускаясь в лабораторию, а через десять минут возвращается оттуда ещё более взвинченной. На выходе я ловлю её прожигающий затылок взгляд. Затем, женщина с силой захлопывает дверь, и висящие на стене кинжалы сваливаются на пол.       Наклоняюсь над ними, чтобы поднять, как внезапно в их отражении замечаю сверкающие голубые глаза. Выпрямляюсь, смотря перед собой, когда на стол с боку от меня с грохотом приземляется синеволосое проклятье.       — А я уж было понадеялся, что ты меня забыла.       — Не дождёшься, инвалид.       — Как грубо. — беззлобно предъявляю ей, разворачиваясь.       Джинкс сидит, поджав колени к груди, а в руке крутит голубой светящийся кристал. Мои брови непроизвольно ползут на лоб и тут же расслабляются. Принимаю позу поудобнее, облокачиваясь на стол. Девушка явно увлечена своей находкой, и, к тому же, изрядно подустала.       — Где ты была?       — Ну, знаешь... Там, сям. У детищей Зауна сейчас дел не в проворот. И от поджигателей ты помощи не дождёшься. Мы пробовали заключить с ними перемирие, но... Они нас обманули. Взломали склад на линиях и...       — Поджигатели?       — Мальчик-спаситель внезапно решил, что можно ещё разок попытаться помешать нам в производстве мерцания. Силко вовремя догадался.       Молчу, продолжая наблюдать за её профилем. Волосы потрепало, и рана на бедре у неё довольно таки внушительная. Джинкс застопорила кровотечение... Скрепками...       — Я нашла её.       Возвращаюсь в реальность. Она смотрит мне в глаза, подмечая все стадии моего понимания. Нашла?       — Вайолет. Она всё ещё жива. Моя...       — Твоя сестра. Я помню. Ты говорила.       Джинкс хнычет, всячески дотрагиваясь до моего предплечья. А ощущения всё те же... Все эти её действия такие привычные, но такие неправильные... Не знаю, куда себя деть. Не понимаю. Кажется, я снова превращаюсь в подростка. Я снова потерялся. Потерялся из-за неё. Из-за этой обезумевшей от детского горя малолетки...       Хотел бы я отыскать между нами сходства. Чтобы хоть как-то оправдать свою тягу к ней. Не получается. Мы слишком разные. Почему? Почему всё так?       — Ты, наверное, не ожидал, что я приду. Мне... Пора. Прости. — снова сбегает она, подхватив с собой Пау-пау – её любимый пулемёт.       — Не извиняйся.       — Теперь я... Больше не буду. Я больше не буду приходить к тебе, я...       — Нет. Джинкс...       Вот она – ирония.       Сначала я хотел от неё избавиться, но она всё никак не покидала ни меня, ни мой разум. Теперь я чувствую, что теряю её. Она готова исчезнуть. Похоже, что даже по своему собственному желанию. Навсегда. А я не хочу её отпускать, даже при том, что прекрасно понимаю – эта неловкость между нами останется и будет вечной. Всё изменилось всего за один год разлуки. Один...       — Очень трогает, что ты внезапно передумал, но я уже ничего не решаю. Я не вернусь, нет. Больше нет. Клянусь, что нет.       И так же, как и тогда – я не в силах ничего сейчас изменить. Она сделает всё по своему. Если она решила исчезнуть – значит она исчезнет. Мне лишь остаётся продолжить страдать по ней днями и ночами в своём сером одиночестве до конца своей никчёмной жизни.       Джинкс. Глупая, милая, безумная Джинкс. Ты моё проклятие.       — Прощай, Вик. — хлопает дверью, но куда легче, чем это делала до неё Севика. ***       Грохот посреди ясной ночи. Включаю лампу на огромной катушке подле железной койки, из-за которой каждый божий день у меня ломит спину и кости. Внизу слышны голоса Синджеда и... Что-то не узнаю я тембр.       Дотрагиваюсь до своей излюбленной трости, но неловкое движение опрокидывает опору, заставляя меня шёпотом ругнуться.       Зелёное свечение из лаборатории. Обыкновенное, привычное, но в то же время, по необъяснимым причинам, тревожащее рассудок.       Мысли в кучу, Виктор.       Открываю дверь пошире, встречаясь со спиной мужчины, такого же высокого, как Синджед. Последний, между прочим, в неудовольствии пялится на меня. Видимо, я здесь ни к времени и ни к месту. Хотелось развернуться и уйти, но незнакомец оборачивается, и приводит меня в ступор своим внешним видом, а именно: видоизменённым глазным яблоком, растягивающим шрам на половину лица.       — Силко. — доходит до меня.       Внезапно обнаруживаю на хирургическом столе её. И её состояние меня бросает в пот. Бедная...       — Джинкс?       — Что за щенок?       — Я её друг.       Мужчина игнорирует моё высказывание, продолжая кошмарить сосредоточение Синджеда.       Подхожу к бессознательной девушке, проводя рукой по волосам. Такое тяжёлое состояние... Словно в пожар угодила.       Долго же я смотрел, пока внезапно алхимик не наклонился к ней с медицинским пистолетом.       — Ты ей поможешь? — глупый, но очень важный для меня в данный момент вопрос.       Синджед натягивает на нос респиратор и насаживает на шприц колбу.       — Это что? Мерцание? Но... — не успеваю договорить, замечая позади алхимика нашего спящего недавно прибывшего гостя. — Ты что творишь?       — Хочешь разделить с ним его участь? Вот и не мешай мне.       Настойчивый тон. Не к добру всё это. Не к добру. ***       Всё случилось так быстро...       Я... Я уже ничего не понимаю.       Совет уничтожен. Пилтовер держит в страхе одна единственная обезумевшая девчонка с пулемётом наперевес.       Операция прошла не самым удачным образом? А было бы лучше, если бы она умерла?       С тех пор, как Джинкс встала на ноги и исчезла... Мы не виделись с ней. Ни разу.       Хотел бы я соврать, что занят чем-то действительно важным, но... Нет. Я просто сижу в чёртовом кресле и без перерыва думаю о произошедшем. Уже четвёртый день пошёл. Не могу. Нет ни одной здравой мысли... Что? Что с ней произошло?       — Привет. — шепчет на ухо такой привычный, но такой холодный голос.       Нету той интонации. Нет шутки.       Прислушиваюсь к её тяжёлому дыханию, не находя в себе силы развернуться и посмотреть на неё. Даже представить больно...       — Я, кажется... Наконец-то добилась того, о чём так долго мечтала.       — Добилась войны.       — Добилась затишья на фронте. — на стол передо мной она выкидывает свою новую игрушку – пушка с головой акулы... — Было весело. Жаль, что ты не пришёл посмотреть. Обидно.       — Ты довольна.       — Неужели? Знаешь, я с тобой, почему-то, не согласна. — чуть более грубо продолжает девушка. — Пока ты сидел здесь и гнил в обществе собственного позора, я задумалась над тем, как раз и навсегда избавить тебя от мучений...       — Джинкс...       — Не смей меня перебивать, имитатор хренов! — резко разворачивает она кресло лицом к себе. Мне ничего не остаётся, как в порыве злости наблюдать за её окрасившимися в розовый зрачками глаз. — Я столько сил на тебя убила. Ты не посмеешь меня оставить.       Она разрывает контакт, хватаясь за голову и отступая назад примерно на пару метров.       — Джинкс...       — А знаешь, что самое забавное? Тебя не было за прощальным столиком, но... Знаешь..? Знаешь, что?! Я принесла куклу с твоим лицом. Ты молчал всё время. Меня это раздражало, Виктор, ты всегда молчишь! Мне захотелось тебя пристрелить, но я промахнулась! А я никогда не промахиваюсь!       Снова в порыве безумства, она приближается ко мне, но вместо того, чтобы как следует надавить, она... Опускается на колени между моих ног, обхватывая моё лицо своими ладонями.       — Я убила его... — дрожаще произносит, и по её щекам текут сверкающие слёзы. — Я его убила!       — Кого? — с задержкой произношу я, и Джинкс опускает голову, готовясь ответить без предыханий.       — Силко! Я убила Силко! Убила его! Убила! Он сказал, я идеальна... Но почему?! Почему, Виктор? Я его пристрелила! Почему, я идеальна? Нет!       Девочка снова отскакивает назад. В этот раз паническая атака проходит куда хлеще. Нет больше сил это терпеть. Я встаю, надеюсь заключить её в объятия, но она тут же накидывается на меня, заставляя упасть обратно в кресло. И не даёт мне прохода. Она обездвиживает меня, устроившись на коленях, ноги закинула на подлокотники, сама дышит так, будто только что пробежала марафон. Её паника её не отпускает. Не зная, что делать, я беру её за плечо, но она одёргивает его.       — У меня больше никого нет. — звучит чётко и ясно. — Ты тоже меня бросишь?       — Джинкс... — в который раз уже повторяю её имя.       — Нет... Нет. Я тебе не позволю... Не позволю!       Внезапно холодная ладонь прижимает мою голову к спинке кресла, и я чувствую, как в мою шею медленно проходит толстоватая иголка. Боль чересчур явная, и я не сдерживаю своих эмоций, издавая короткий вскрик на всю лабораторию. Вынимая иглу, Джинкс припадает губами к этому месту, заставляя меня рвано выдохнуть.       Боль никуда не исчезает, я чувствую, как что-то горькое распространяется по моим венам, и это ощущение отдаётся в мозг. Действия девушки меня совсем не волнуют. Есть только боль. И эта боль невыносима.       — Тшшш... Всё пройдёт. От такой маленькой дозы ещё никто не умирал. — без капли усмешки выдаёт она, и я в мгновение наполняюсь яростью.       Резко поднимаюсь с кресла, и, поворачиваясь к столу, забрасываю на него Джинкс, закольцовывая руками её шею.       Боль. Боль. Боль... Чёрт. Просто невозможно. Это невозможно терпеть.       — Всё хорошо. Посмотри на меня. — снова дотрагивается до моей щеки.       Открываю глаза и сталкиваюсь с тем, чего боялся больше всего на этом грёбанном свете. Нависаю над девушкой, вдавливая её в письменный стол. Её ноги обхватили мой торс, отчего поза получается крайне неловкой. Дышать тяжело. Продолжать смотреть на это безобразие ещё труднее. Хочу снова закрыть глаза, но понимаю, ничего не изменится по щелчку. Всё по настоящему.       — Зачем?!       — Посмотри, ты смог! Ты смог встать с кресла, не используя при этом трость. Ты смог поднять меня на руки и не упасть. Ты это понимаешь, Вик?       — Ты меня накачала!       — Я сделала то, что должна была сделать ещё год назад. Теперь ты идеален! Теперь...       — Замолчи... — сгибаюсь, продолжая бороться с болью.       Прижимаюсь лбом к животу Джинкс, пока та начинает любезно поглаживать волосы на моей голове. Сам того не замечая, скулю в дрощащем исступлении. Она снова что-то ласково шепчет.       Боль уходит. Очень медленно, но уходит. Уходит и мой гнев. Я даже объяснить доходчиво не могу, что чувствую.       Тишина нависает над нами в полумраке. Слушаю её дыхание, синхронизируя с ним своё собственное. Приподнимаясь на логтях, вновь сталкиваюсь с розовыми зрачками, в которых теперь нет и намёка на прежнее безумство.       — Я же говорила, что пройдёт.       — Зато соврала про всё остальное. Для человека, который терпеть не может ложь, ты слишком уж завралась...       — Для человека, который мечтает стать великим, ты слишком уж засиделся в тени.       — Я не хотел стать великим.       — И очень зря!       — Ты уверенна, что ещё раз хочешь со мной поспорить на эту тему?       — Я буду спорить с тобой до тех пор, пока ты не примешь то, насколько ты идеален.       — Снова врёшь.       — А ты снова не видишь очевидного...       Было ли это последней каплей, или всё так и задумывалось с самого начала – нет ни одного подходящего описания к тем её действиям, что последовали сразу после её слов. Джинкс притягивает меня к себе, заставляя целовать её так, как ей хочется. И в кои-то веки мне не стыдно признать, что я мечтаю об этом уже целую вечность. Я не сопротивляюсь. Отвечаю. Делаю всё, чтобы удержать её под собой.       Это будет иметь последствия.       Определённо.       С Джинкс иначе быть не может.       Через несколько секунд она разрывает поцелуй, принуждая к долгому зрительному контакту.       — Я так больше не могу. — признаюсь, желая продолжить начатое.       — Именно поэтому я здесь. Я даю тебе то, в чём ты нуждаешься.       — Ты о сексе?       — О возможности любить в полной мере. — она ухмыляется. — Но, если тебя волнует только это...       — Не издевайся.       — Всё ещё считаешь меня сумасшедшей? Манипулятором, что играет с чужими судьбами?       — Ты внушила мне, что я способен на большее. Ворчала, огрызалась, но бездарностью не назвала ни разу. Что это, чёрт возьми, если не твои сраные игры? Ты сумасшедшая... Я знал это. С самого начала.       — Неужели, ты разочарован?       — То, какой я тебя полюбил... Ты сейчас, конечно, совершенно другая, но... Кажется, мне это совсем не мешает.       Она почти готова разрыдаться от такого признания, хотя заметно, что круги под глазами итак изрядно пощипали её нервы. Сдерживается, насколько это возможно.       — Не смей меня бросать. У меня больше нет ничего и никого.       — Не брошу.       Больше нет ни одной причины ждать.       Снова опускаюсь к ней, проводя на девичьей шее дорогу из поцелуев, которая тянется через ключицы, грудь, и задерживается на облачном узоре её татуировки.       Назад пути нет.       Знаете ли вы, какого это – делать что-то, что по большему счёту казалось запрещено? Я почти уверен, что всего этого не должно было произойти. Мы не должны были встретиться. Я не должен был в неё влюбляться. Что и в какой момент пошло не по плану?       Предварительные ласки длятся гораздо дольше, чем хотелось бы. Джинкс, от этого, несомненно, приятно, но что-то мне подсказывает, что длиться бесконечно её везение не может.       Я проклинал себя за то, что делал с ней. Всю ночь меня мучила мысль об этой пересечённой грани. Был бы Силко жив – наверняка бы убил меня за это.       — Виктор... — выдыхает со стоном. Меня выворачивает наизнанку. Я уже не ведаю, что творю. Или так действует мерцание?       Провожу языком снова и снова, пока Джинкс дрожит подо мной. Её бедра трясутся от напряжения, а руки готовы вырвать клочья из волос на моей голове. Не останавливаюсь, ускоряюсь в своих действиях, чем заслуживаю ещё один протяжный стон и крепкую хватку промеж её изящных ног. Однако, до оргазма так сразу доводить я её не собираюсь.       О чём же я всё-таки думал? На что вообще надеялся после своей выходки? Честно, мне уже всё равно. Не представляю, что ждёт меня завтра или послезавтра. Смогу ли я быть рядом с ней, как она просила... Сдаётся мне, что эта наша встреча была неким воодушевлением для Джинкс в её финальном акте.       Последствия для меня и последствия для неё будут разными – вот, в чём я точно сомневаться не стану.       — Вик! — стон становится похож на крик, стоит мне податься бедрами вперёд.       Что за ужас я творю? Что происходит?       Глубже, чем есть, войти в неё я не пытаюсь. Я чувствую её боль. Она хнычет, извивается, плачет. Я даже попытался прекратить это, но... Она мне не позволила. Наоборот, лишь сильнее подстёгнула моё желание впечатать её в этот чёртов стол.       Я потерял рассудок. Лаборатория – однозначно не самое типичное место для плотских утех, но, похоже, Джинкс, как и я, умудрилась найти в этом некую романтику.       На грани безумия.       Чувствуя приближающуюся разрядку и делаю три последних толчка, полностью лишая девушку всякой возможности мыслить. Резко выхожу из неё, изливаясь на тонкие бедра, и становлюсь ещё более обмякшим, разваливаясь на ней, прямо на столе. Силы исчерпаны окончательно. Меня туманит беспробудным сном на ближайшие десять часов. Ну и ужас...       Мог ли я себе представить, что мой скучный образ жизни доведёт меня до подобного конца? Абсолютно нет. Ещё страшнее представить то, что ждёт меня в ближайшем будущем.       И снова в нашей игре в «горячо-холодно» победила эгоистичность. Но Джинкс вовсе не считает, что быть эгоистичным – плохо. Эта черта, безусловно, несёт за собой грандиозные последствия, ведь это ещё и одна из причин, почему человечество до сих пор живо.