***

Заволочено небо траурной плотной вуалью. Темен дом с пустыми глазницами: смотрит, манит, пугает, молчит… Ветер разносит дух увядших трав, прелой листвы и тумана с холмов, скрытых далью. Так, что на языке горчит. В этот день горькобря, когда неосторожный путник боится быть застигнутым вдали от отчего крова, когда Джек возвращается с последней жатвы, освещая свою дорогу тлеющим угольком, ты выходишь на крыльцо в летнем платье. Так и хочется обругать тебя, накричать. Нет, обнять, согреть. Но я не двигаюсь с места. Лишь смотрю, как выставляешь ты на деревянный стол плетенку с яблоками, хлебом и сыром. Как разливаешь тодди по стаканам, и как над ними клубится облаком пар, разнося по округе пряный коричный запах. Как зажигаешь свечу, охраняя пламя от дуновения яростно и отчаянно. Как приглашаешь меня на вечернюю трапезу. Ты знаешь, что я молчалив, а потому не требуешь от меня ответов. И, кутаясь в принесенный из дома клетчатый плед, говоришь сама. Торопливо, взахлеб, подчас сбиваясь, теряя мысль и тут же хватаясь за другую. Не спеши, милая, ты все успеешь. Дай мне наслушаться. Твой голос так прекрасен, что хочется прижаться к нему губами. Ты все чувствуешь, понимаешь и теперь кропотливее плетешь кружево из слов, а я смежаю веки, представляя все, что пропустил за этот… да, почти год. Ты так хорошо справлялась, милая. Я так горжусь тобой. — Северус, дождь! Твой серебристый звонкий смех заставляет вынырнуть из забытья. Я открываю глаза и вижу, что ты стоишь на нижней ступеньке и воровато протягиваешь руку, стараясь поймать ладошкой первые капли. Ты ведешь плечами, и плед сползает, мозаикой собираясь у ног. Ты легко через него переступаешь. Куда идешь? Под дождь? С ума сошла. Заболеешь ведь. Ты меня не слышишь. Уходишь все дальше — туда, где весной расцветает утесник и распускаются нежные нарциссы. Но сейчас твой сад — твоя колыбель — как поеденный молью гобелен. И ты ступаешь мягко на проплешины, почти скрываясь за туманной пеленой. Я тихо следую за тобой, стараясь усмирить дрожь, что породила злость на тебя. Ты ведь обещала беречь себя, Гермиона. А на деле? Замираю, когда вижу, что ты кружишься в плавном танце и ловишь губами жемчужины-дождинки. Ты снова смеешься, и там, где должно быть мое сердце, я чувствую разливающееся жидким пламенем фантомное тепло. — Где ты? Иди же ко мне! Ты кричишь, думая, что я тебя не слышу сквозь серый шум. А я не знаю больше, как слышать, как думать. Могу только видеть, как твое алое платье наливается влагой, впитывая чернила небес. — А помнишь, Северус? Ты закидываешь голову, разводишь руки в стороны, и теперь дождь окропляет твою шею. А мне хочется выпить каждую каплю, что касается тебя. Так, как я делал уже не раз. Разве могу забыть тот день? И голод свой, рвущий вены? И как до одури, до слабости мы целовались под дождем, подобно безумцам? Разве могу забыть, как снимал с тебя такое же мокрое платье, обнажая твое тело? А тряпица льнула к коже, цепляясь за грудь. Разве могу забыть, как не в силах сдерживаться больше, обводил языком каждый дюйм и легкими движениями пальцев в тягучей влаге доводил тебя до исступления? И ты, опьяненная, падала в бездну с моим именем на губах? Разве могу забыть, как ты отдавалась мне на простынях из желтых шелковых лепестков и доводила до исступления уже меня? *** Твой танец неожиданно меняется, словно ты сбросила свои туфли и надела чужие — железные башмаки, раскаленные в печи докрасна. Теперь каждое движение — надрыв, острый излом рук — отчаяние. Ты неотрывно смотришь на террасу, где стол и два пустующих кресла. Где твой стакан испит до дна, а мой не тронут. И сгорбившись злою старухою, ты возвращаешься туда. Я следую за тобой тенью. Ты поднимаешь плед с деревянных волглых ступеней, снова набрасываешь на плечи. Хотя бы согревающее наложи. Девчонка! Ты тяжело оседаешь на свое кресло и раскачиваешься в такт пульсу. Снова смотришь на мой стакан с тодди. Вдруг хватаешь его, жадно выпиваешь и вот — у ног твоих осколки блестят своими пиками. Ну же, будь умницей, прибери, а то, не дай Мерлин, наступишь, поранишься. — Чего ты хочешь? Твой крик отдается колючею болью в груди. Чего я хочу? Приходить к тебе снова и снова, чтобы вслушиваться в твой голос, чтобы чувствовать тепло твоей руки и касаться волос твоих цвета осень. Если бы это было возможно. — Я очень ждала этого дня, — сипишь ты. — Что я сделала не так? В чем ошиблась? Ни в чем, милая. Просто кто-то стремится на свет, к теплу очага и смеху живых, а кто-то не разрешает себе этого и безмолвно скользит в тенях, лишь наблюдая издалека. Выбор есть у каждого. Ты однажды сделала свой. Неправильный, безрассудный, назвав меня своим мужем. Скажи мне, кто в здравом уме решится на смертника, а? Но я так отчаянно нуждался в тебе, что не смог оттолкнуть. Ты молчишь. Не молчи. Твой голос мне дороже всех земных мелодий. Ненавистный Самайн, ночь без сна и с упреком. Когда небо плачет дождем, а воздух прошит дымом священных костров. Когда дети на соседней улице пугают друг друга Бенни-прачкой, но по ногам получают не от нее, а от уставшей матери. Когда земля скорбит по ушедшему лету, а ты скорбишь по мне. Ненавистный Самайн, ночь без сна и с упреком подходит к концу. — Погадаем? Мадам Розмерта принесла баннок, — вдруг говоришь ты, когда я уже отчаялся. Ты тянешься к плетенке и достаешь хлеб — ячменную сладкую лепешку. Крутишь ее в пальцах, как колесо. И разламываешь пополам, усмехаясь так холодно и колко, что дождевые капли в полете превращаются во льдинки. — Там щепка наверняка. Что же еще? В груди становится тесно от горя. — Пощади меня, Северус, — стонешь ты и, следуя обычаю, отламываешь кусочек от одной половинки, бросаешь его себе через плечо. А я только кулаки сжимаю. Если бы я мог, моя милая, если бы я мог. Но я умер, а ты осталась жить. Вой протяжный, нечеловеческий, истошный — и стекла в окнах расползаются извилистыми трещинами, кресла разлетаются с хрустом сломанных костей, яблоки разбегаются по террасе, бьются оземь, пачкая румяные бока в грязи. Хлеб падает из рук, подпрыгивает и, словно серебряная луна из-за туч, выкатывается из ароматной мякоти колечко. Как живое, оно стремительно летит вперед, отбивает ритм по деревянному настилу: стук, стук, стук. И, сверкнув крохотной кометой на фоне траурного неба, исчезает в темноте сада, унося с собой испуганный перезвон. Ты поднимаешь с чудом уцелевшего стола свечу, смотришь сквозь зачарованный огонь, и на мгновение мне кажется, что грань между нами вот-вот исчезнет. Только рассвет уже начинает серебрить горизонт, окрашивая высь в бледно-лиловые тона. Наступает время прощаться. Снова. Я не приду через год. Будем на равных, милая. Я буду ждать тебя здесь, за завесой. С первым распустившимся цветком, с первым опавшим листом, с первыми хлопьями снега на оконной раме, или с первой нотой похоронного ветра. Чтобы вновь растворить тебя в своих объятиях. Чтобы хоть на краткий миг ощутить себя живым. Помни, ты мой свет, и сердце, и воздух. Ты только живи, моя удивительная девочка. Моя женщина. Моя жена. Моя любовь. И однажды мы встретимся снова.