Люди у воды

«Твою же мать», — думает Энки с необъяснимым смирением. Прямо у его ног темнеет углубление — отпечаток чужих сапог, широких и длинных, с острым носом и плоской подошвой. В полуметре остался еще один: море сегодня покойное, лижет берег лениво, пощадило улики. Шаг незнакомца легок и явно был тих, Энки не услышал бы шелеста по чуть влажному песку, даже если бы этой ночью остался дома. Поздно он ринулся пополнять истощенные запасы вербены со зверобоем: видно, заместо силы нечистой уязвимость его халупы почуял обычный люд. Бежать отсюда пора. Энки крадучись огибает скалу вдоль подножия. Утопает в ее глубокой тени. Ступает в такт волнам. Волосы скользят за ним на манер альбиноса-змеи, оставляют широкий желоб; их треплет соленый бриз, щеки холодом выцеловывает, раздувает подол мантии — приходится на кулак намотать, чтобы не хлопала, и по венам пустить огня. Не будь он талантливым магом — еще сотни лет как умерз бы тут до смерти, истер бы все камни в надежде искорку высечь, разжечь мокрые доски — обломки погибших по ту сторону горизонта кораблей. Регулярные чародейства — небольшая плата за уединение. В здравом уме ничто живое сюда не сунется. Ох, еще чего не хватало: он имеет дело с безумцем. Шаги на песке становятся короче. Наверное, этот сумасшедший завидел жилище и потому сбавил темп. Энки вдыхает терпкого морского воздуха, точно может учуять что-то сквозь запах лежалой рыбы — пора доставать сети и сушить на зиму треску, — и призывает на ладонь пламя. Представляет, как по весне волны выскоблят из снегов его труп. Слушает: трепет огня, плеск воды, едва уловимый, шелест капюшона и вой заплутавшего в ущельях порыва ветра. А еще — тихое-тихое «мяу». — Кыш! Черт, нет, иди сюда! — Энки вскидывает нервно руки, роняя полы мантии, шипит и суетится, отчего кошку пробило бы на хохот, умей она смеяться. — Дура! Зверек откликается озадаченным мурчанием, переступает с лапки на лапку — холодно. Бурая шерстка в россыпи темных пятен ерошится, идет волнами. Коготки оставляют на песке тонкие рытвины — в самом центре следа незнакомого сапога. Энки тянет к ней открытую ладонь, согретую магией, а та и ухом не ведет: лишь усы топорщит и жмурится. Он выловил ее из пены и льдин в начале прошлой весны — вместе с лодкой бременских моряков. Собственно, моряков он прирезал, лодку разобрал на костер, а кошку приберег; думал, на голодные времена, но те так и не наступили, несмотря на катастрофический аппетит нового домочадца. В море всегда было полно рыбы. А моряков они вдвоем доедали недели две. Кошка принимает заботу высшего темного жреца как должное. Энки это самомнение в ней уважает и потому, наверное, не пускает на отбивные. — Глупое ты животное, — страдальческим шепотом огрызается он на «мяу». Цепочка отпечатков крохотных лапок неподалеку пересекается с вмятинами от сапог, виляет между ними, будто кошка увилась за незнакомцем, едва его завидев. Встрепенувшись от шумного хлопка мантии, она стряхивает капельки влаги и бодро семенит к дому, ступая точно по следам. Хвост трубой, уши торчком… Энки расправляет плечи. Облака скрывают небо, окунув берег в тусклую сизость, изредка только брызги соленые мелькнут россыпью драгоценных камней. Даже шум воды кажется серым, мерным и мирным. Кажется, если замереть на пару минут и слушать, внимательно ее слушать, можно различить слова. Так она здесь здоровается. Свыкнуться с таким соседством оказалось намного легче, чем Энки предполагал, когда очутился на этом богом забытом краю света — вечно укутанном туманной дымкой, точно ведьминым заговором, скрывающим его от лишних глаз. Они считаются друг с другом, как два хищника, делящих одну территорию. Время от времени приносят из вежливости дары. Море балует гостя кораблекрушениями да богатым уловом, а еще чтит чужие тайны, за что Энки соблюдает границы, вылавливает прибитых течением утопленников и вечерами курит с утеса шалфей, чтобы нечисть всякую выгнать на глубину, где она зачахнет от голода. Теперь вон кошку подобрал: чем не подарок? Отказаться невежливо. Даже, пожалуй, опасно. Солью, что оставалась после выпаривания морской воды, Энки усыпал пороги и подоконники, окружил печную трубу, в каждую щель заложил. Он видит издалека: входная дверь приоткрыта, белесая полоса неаккуратно затерта — будто не глядя. Из трубы валит дым. Не то маг какой к Энки заявился, не то сам бог огня; он не помнит, чтоб оставлял в печи дрова. Но точно помнит, что запирал дверь на два замка. Оба, вскрытые как ключом, лежат на ступени. Кошка грациозно огибает их и просачивается в дом. Еще он не сомневается, что испещренную следами землю усеял защитными рунами, которую антимагией не развеять — разве что с божьей помощью. Энки мечтает ошибиться. Мелькает мысль спалить эту хату дотла, пока незваный гость не успел очухаться — после сожженного в детстве целого храма ему вроде не привыкать, — да труды многих десятков лет не стерпят огня. Будь даже у него в распоряжении целая вечность — жалко. Не стоит Кахара того, говорит он себе. Однако есть что-то извращенное в том, чтобы бесшумным хищником ступать за кошкой — попадая ровно в отпечатки его больших ног. — Я искал тебя, — признается Кахара с таким горящим взглядом, будто это какое-то достижение, а не смертельная, глупая, давняя болезнь, будто знакомство с Энки — не значит травить свою жизнь горьким ядом, не значит избежать страшной смерти, не значит спуститься вместе к центру земли и лицом к лицу встретиться со старейшими богами, которые сотворили их мир. Энки вспоминает уродливую рожу Гро-горота и думает, что слова о «лицах» здесь неуместны. Лицо Кахары тем временем сияет похлеще волн на заре. У Энки от него наконец развивается морская болезнь. В ответ он кривится: — Я от тебя прятался, — желая звучать издевательски, однако голос его подводит. Почти выдает. Замерев у двери, Кахара рассеянно толкает носком сапога воткнутую в порог иголку. Та укатывается в щель между досками пола. Энки сердито урчит: что толку обвешиваться оберегами от нечистой силы, если такие проходимцы все равно вломятся без стука, стыда и помех? Кошка скользит у Кахары возле ног, потеревшись щекой о сапог, потом на хозяина оглядывается — растерялась. Не желая отдавать предпочтений, разваливается на ступенях между ними. Помахивает лениво хвостом. — Как ее зовут? Энки поднимает на Кахару тяжелый взгляд. Как был дураком, так им и остался. — Я ее не звал, — огрызается. Вздыхает. — Никак. Это просто кошка. — Ты не меняешься… — Уголки губ Кахары почему-то вздрагивают и тянутся вверх. Энки запоздало догадывается, что стоять ему на сквозняке в рубахе должно быть холодновато. И решает постоять еще. — Когда я предложил дать имя девчонке, ты так же нос воротил. — Какой де… — Энки себя одергивает. Точно: центр земли, старейшие боги, давно забытая песня. — Я не принимаю гостей, выметайся. Кахара по-собачьи клонит голову набок, словно способен заставить Энки подумать дважды. На вид он безоружен, только слегка напряжен; здоровьем так и пышет, волосы отпустил ниже плеч, сам вроде вырос. Жилистый, крепкий. Для такого пересечь ущелье, взойти на гору, море переплыть поперек и вдоль — как простецкий замок вскрыть. Как любые защитные руны силой нового бога обратить детскими каракулями… — Я заглянул в таверну на том берегу, — пускается в объяснения он, не дождавшись вопроса. — Споил работяг, вышел на тамошнего травника, лечил у него… всякое. А он дай — да пожаловался на «коллегу», что страшней любой хвори. — Улыбается зачем-то. — Ты сам говорил, помнишь, что с моей интуицией никакой магии не надо… Я искал тебя, — медленно напоминает он. И Энки знает почему. — Да, у нас был уговор… Но, во-первых, мы не скрепили его кровью, а значит, он не имеет реальной силы, — аргумент кажется пресным, да только честь и честность — это не про темного жреца и бывалого вора, — а во-вторых, мне нужно было время. — Время? Энки, четыреста лет? Признаться, Энки и не рассчитывал на понимание, однако раздражение сочится из него ядом. — Поверишь или нет, но для того, чтобы выучиться по щелчку пальцев одаривать кого попало бессмертием… — Проклятье, пока я ждал от тебя хоть слова, Селеста успела помереть трижды! Когда Кахара вдруг повышает голос, в его глазах Энки замечает тень боли — изжившей себя, отгоревшей и выцветшей, тлеющей теперь глубоко внутри. Энки не считает себя виноватым. Разве что бессильным: будь он хоть трижды богом — вернуть в тело душу ему не под силу. — Если ты готов был прибегнуть к некромантии, я тебе ни к чему. — Ты не оставил мне выбора! Волны бьются о скалы с растущей силой — любопытные, шебутные. Или просто голодные. Тянутся ближе, на песке оставляют мазки от влажных языков; привыкшие к заклинательскому шепоту и предсмертным воплям, ловят жадно эхо голосов и раскатывают по всему берегу, мечтая донести до гротов и спрятать там. — Ну, — Энки едко усмехается, — обратился бы к Д’Арс. Насколько мне известно, ее имя долго оставалось на слуху. Уж ей-то опыта в воскрешении не занимать. Боль во взгляде Кахары мигом скрывается из виду. Опять он по-дурацки голову наклоняет. — Ты не знаешь? — Чего? — Что сталось с Ле’гардом после ритуала? — Насколько мне известно, — повторяет Энки с нажимом, — он воскрес. — Он рехнулся наглухо, — сообщает Кахара и приседает на корточки. Кошка тут же тянет морду к ладони и брякается на спину, довольно поджав лапы. Предательница. — Совсем другой человек теперь. Вернее, не человек уже… И не бог, — он пожимает плечами, — в общем, тварь жуткая, конечно. Ты же… Ты давно тут вообще сидишь? Энки задумчиво обводит хижину взглядом. — Пару лет, — отмахивается он, умолчав про «десятки». Десятки десятков, если начистоту. Последние новости из большого мира ему доставлялись в бортовых журналах разбитых кораблей. — Он отгрохал империю, но этого ему оказалось мало, поэтому он развязал войну и сейчас заливает Европу кровью… — Зная Ле’гарда — он бы рехнулся, даже если бы ни разу не умирал. Кахара — лохматый затылок — гудит что-то в знак солидарности, пока чешет кошачье пузо, однако смеет возразить: — Но я сказал «наглухо». Это совсем другое дело. — Ах, Кахара и его любимая демагогия. — Послушай, — и Энки сразу решает, что ему совершенно не нравится этот тон, — а чего ты тут… добился-то вообще за четыреста лет? — Величайшего из знаний, — патетически заявляет Энки и ловит горячий взгляд, устремленный по иронии снизу вверх и вожделеющий главных истин мироздания. — Что я ничего не знаю. Кроме того, что добра от тебя ждать нечего. А теперь иди-ка ты все-таки вон. — Ой, да ладно! Кахара неловко шлепается на зад и спугивает кошку, когда Энки взлетает по лестнице и распахивает наконец дверь. От пинка незваный гость ловко уворачивается, вскочив на ноги. — Пришел ставить под сомнения мои достижения? Сгинь. — Я надеялся, ты предложишь мне чаю… — Только чистый спирт с кипятком. Прочь. — Энки. Он оборачивается так резко, что Кахара, отпрянув, принимает защитную стойку. Диким все это кажется: с порога обмениваться колкостями после разлуки, за время которой на западе очистились владения демонов, на востоке сменилась дюжина поколений султанов и почти столько же богов, на юге выросла империя и новая расцвела война, а на севере вода глотнула землю на длину ногтя. С непривычки в горле свербит. Дико — встретиться и просто говорить. Понять, что дождался, не ждав. Да, жаль, что чести у них двоих не наскребется на самую праведную из лис, а вот гордости одного Энки хватит на весь безлюдный север. Кахара опускает пустые ладони и произносит бережно — даже штиль за века таки стачивает камень: — Думаешь, я поверил в твою «пару лет»? — Мне-то что? Кахара выдыхает, расслабляя плечи, упирается в подоконник бедром. Пальцы будто сами находят искусно снятый замок и, почти ласково скользнув по скважине, защелкивают дужку. Вот что короткий взгляд Энки упустил в нем: хотя возраст не сказался на теле Кахары, облик его пронизали едва уловимые, тонкие изменения. Он не состарился, но постарел; не стал настоящим богом, но мальчишкой быть перестал. — Хочешь повторить судьбу Нозрамуса? Энки фыркает так, что с губ срывается капля слюны. — Величайшего из алхимиков и гения последнего тысячелетия? Ха! — Просидевшего вечность в каменной тюрьме и не видевшего света, который так мечтал познать? — Ты не хочешь начинать этот разговор, Кахара. — Я пришел сюда именно за этим. Мы стоим на границе эпох, в конце-то концов. Может, пора двигаться дальше? Волна хлопает по скалистому гребешку, выступающему из воды, как хребет древнего чудовища. Энки не удосужился проверить, кость это или камень. Он вдруг понимает, что не знает даже, с морем соседствует или с целым океаном: никогда не задумывался. Лишь убедился, что до Рондона отсюда далеко. Идея бессмертия — покоренной вечности — опьянила его до беспамятства. И правда, чем он занимался? Синтезировал флогистон из своей крови? Без всякого толку копался в тонкостях хризопеи? Зачем? Золото ему бесплатно не сдалось, а жемчуга здесь маловато, чтобы приблизиться к созданию магистерия. Ну, хоть идеальную пропорцию опиума со спиртом он вывел. В прошлом году — кошка опрокинула один флакон в другой. Серебрящиеся солью, пеплом и сединой волосы стелются по полу; холодными ночами Энки в них заворачивается, как в саван. Он касается упавшей на щеку пряди, позволяет ей мягко скользнуть между пальцами. Зато пять библий написал. Наверное, как бог он тоже никуда не годится. Энки отворачивается, чтобы подышать в сторону. — История без меня не закончится, — парирует он без особого энтузиазма. — Спешить некуда. — Я бы не был так уверен. Д’Арс ждет от Ле’гарда как раз конца света. Может, это наш последний шанс, ну… Сделать хоть что-то? Может, мир в нас нуждается. — Тогда я ему не завидую. — Может, в твоей помощи нуждаюсь я. — Поделом. — У нас столько жизней впереди, что удавиться можно, — Энки живо представляет себя повешенным на ленте времени, — и ты хотел бы растратить их все, разгребая дерьмище за Ле’гардом вместо того, чтобы быстренько разобраться с ним сейчас, а? — Кахара выглядит настолько отчаянным, будто с ближайшей скалы он сейчас пойдет прыгать, а не высматривать путь домой. Можно даже подумать, что от их встречи он получает больше неудовольствия, чем Энки. Тот еще актер. — Разве тебе не хочется?.. Энки хочется подобрать верные слова, но все они рассыпаются каменной крошкой. Полотно облаков иссекают нити золотых лучей. От неба до земли натянуты струны: кажется, коснешься одной — и почудится звон, зазвучит музыка водных духов и тонкая трель — голоса сирен. Волны шумят, на гребнях взбивая соленую пену, неровной каймой подводят береговую линию. Там, где еще на восходе темнели следы Кахары, теперь — гладкий мокрый песок. Энки стягивает плащ и бросает Кахаре на плечи. — Замерзни на обратном пути до смерти, — ровно желает он. Солнечный зайчик ложится Кахаре на щеку, красит ресницы обсидианом; он смаргивает его и на выдохе встает. Завязав тесемки плаща, наклоняется, чтобы кошку напоследок потрепать по макушке, а потом выходит — молча. Если бы только всю соль на пороге не переворошил, цены б ему не было… — Но сначала дай вещи собрать, придурь. Когда Кахара оборачивается всем телом — под лукавый смех моря-океана, под перемигивание лучей и тихое мурлыкание, — четыреста лет кажутся бессмертным богам вечностью. Кошку Энки хватает за шкирку, равнодушно кладет в мешок, поверх кипы книг. И думает, что скоро у нее наверняка появится имя.