кровавыми линиями

      Всё, что ты ощущаешь, подвешенная за связанные запястья — темнота и копоть. Кострище, оставленное поймавшим тебя посреди безлюдной улицы незнакомцем, развевается по ветру. Дуновения бросают тебе в лицо холод непроглядной ночи, давящий кашель из горла дым и запах жареной плоти. Ты раскачиваешься изо всех сил, пытаясь ослабить узел верёвки. От земли твои ступни отделяет почти метр. Под твоими ступнями раскинуты колючие кустарники и рассыпано битое стекло. Когда ты опускаешь голову, чтобы посмотреть вниз, в висках стучит предчувствие худшего — кто-то истошно кричит вдалеке. За заброшенной, заросшей мхом хижиной. Среди тьмы всполохом виднеется острие гарпуна. Слышатся удары, один за одним. Крики стихают, сменяясь режущей уши тишиной. По воздуху сочится смесь металла и свежей крови. Сколько здесь мёртвых? Как быстро ты отправишься вслед за ними? Твоё сердце, кажется, выскочит прямиком в стеклянные осколки и разобьётся. Тебя тошнит. — Огради меня, Отче, силою животворящего креста Твоего... — шепчешь ты безо всякой надежды на спасение, когда слышишь неумолимо приближающиеся шаги. — И сохрани меня в эту ночь от всякого зла... — Заткнись и замри. — когда ты дёргаешься от истирающей руки боли, раздаётся щемяще знакомый голос. Закончить молитву ты не успеваешь, зажмурившись от ужаса. Этот ужас не описать словами... Убийца стоит напротив. Он высокий настолько, что не похож на человека вовсе. Он голый по пояс, длинноволосый. Омытый кровью жертв, точно святой водой. Внушающий страх. Сеющий разрушение. Довольный. Точно получивший щедрое подношение демон. И он — тот, кому ты исповедалась когда-то прежде. Когда-то прежде, ещё совсем недавно, преподобный Купер был красив. Красив, как дьявол. Сейчас он и есть сам дьявол. Сейчас его лицо почти неузнаваемо, но ты не можешь ошибаться. Его голос теперь не для слова Божьего. Его прежний взгляд забрала Преисподняя. Им будто завладел Ад, со всеми его порождениями и происками... Это кажется невозможным, неправильным. Но когда вглядываешься в него снова, ты убеждаешься в своей догадке. — Преподобный Купер, почему Вы оставили церковь?.. — спрашиваешь ты тихо и искренно, когда он обходит вокруг тебя змеем. Шипя и смеясь. — А почему же смиренные овечки оставляют стада? — ухватив за талию, он раскручивает тебя с садистским смехом. На твоём кардигане красное пятно. На его губах жестокая улыбка. Ты вращаешься, как вращаются танцовщицы из расписанных вручную музыкальных шкатулок. У тебя кружится голова, ты безвольно болтаешь ногами. Гарпун вонзается в пустую бочку, в миллиметре от твоего бедра, продырявив юбку. Ты знаешь, зачем он сделал это. От стыда за содеянный грех ты хочешь упасть и провалиться. — Прости меня, Отче Небесный. Помоги мне начать жить иначе... — вжавшись в не весть к чему прилегающую полуразрушенную стену, бормочешь ты и дрожишь. Он ухмыляется. — Молю Тебя, не лиши меня Твоей помощи и в эту ночь... — Разве не было помощью название места, куда овечка отправлялась после исповеди? — потянув за оборванный край юбки, он задирает её. Впивается в твои бёдра пальцами и, Боже милостивый, смеётся снова. — Уличая меня во грехе, о котором я сама сказала вам, преподобный, — ты пытаешься вывернуться из его развратной хватки. — вы не сумеете сделать мне больно. — Я ведь велел тебе заткнуться и замереть. Для твоего же блага, — он трясёт тебя так, что ты кричишь от бессилия, а узел верёвки стягивается еще туже. Дышать тяжело из-за тлеющих в костре тел. Твои руки ватные, будто вот-вот оторвутся. Он держит тебя за лицо. Он готов вгрызться в твою опороченную душу. — ...Если ты не внимаешь наставлениям, глупая овечка, будешь выполнять приказы. — его голос низкий, как недра Подземного Царства. По твоей спине ползут червями мурашки. Вытащив вонзённый в древесину гарпун, он задевает служащим вместо наконечника серпом всё, что на тебе надето — и всё рвётся в мгновение ока. Почти всё. Бельё, оставшееся на тебе, кажется сейчас самым нелепым предательством. Бельё на тебе чёрное, показательно-откровенное. Он смотрит на тебя так, будто ты уже лежишь под ним, обнажённая. Лучше бы он пронзил тебя насквозь. Так быстро, что ты не успела бы даже издать предсмертного крика. "Иисус-Спаситель"... Воистину, так всегда было и будет. Но не для тебя. Для тебя это были лёгкие деньги, чтобы выбраться из нищеты и бед. Кто решил назвать так стрип-клуб? Ты не знаешь. Ведь девочкам, крутящимся на шесте, не положено знать много. Им положено только служить красивым декором. Делать вид, делать шоу. Для тебя это было место, в котором заповеди марали в грязи ради удовольствия. Для тебя это было омерзительное место. Исступленно признавая свои повинности в исповедальне, ты молила о Божьей благосклонности. Задувая возведённые у икон свечи, ты молила о том, чтобы Бог не оставил тебя, презирая похотливые мужские мысли, пропитавшие твою кожу. К несчастью, ступив на эту тропу, ты уже не могла с неё свернуть. Но даже захлёбываясь отвращением к себе, ты не говорила преподобному Куперу ничего об этом символичном названии. Он узнал теперь. Став тем злом во плоти, от которого ты молила уберечь тебя этой ночью. Он толкает рукоять серпа к твоим сведённым коленям, сам держится за лезвие. Из его ладони хлещет кровь. Ты сжимаешься вся, когда оружие касается твоей промежности. — Так вот почему вы оставили церковь, преподобный Купер? Вашим разумом овладело распутство? — решаешь ты, если уж тебе и суждено окончить жизнь так, не терять смелости. — О нет... Я оставил церковь, чтобы уверовать в то, от чего так ограждают паству. — он хохочет, и хохот его сменяется дьявольским рычанием. — А распутство овладело моим разумом лишь сейчас, бедняжка Т/И. Так что раздвинь ноги. Капающая с его волос кровь обжигает ложбинку твоей груди, стекает по краям прячущего лишь соски бюстгальтера к животу и ещё ниже. Дышать невозможно. Словно свершается неугодный небесам ритуал. Испытующий, искушающий. Рукоять едва касается тебя там, в самой сокровенной твоей части. Он двигает рукоятью так, чтобы ты оседлала её, как пони, скачущую по карусельному кругу. В самой глубине тебя зарождается отвратительно-сильное возбуждение, и ты поддаёшься. Но ты хочешь по-другому. Вместо рукояти к твоему лону пробирается его рука. Он сжимает намокшую ткань, разделяющую тебя и его — и только лишь этим он высекает из тебя искры. Воздух несщадно накаляется. И пусть Господь простит тебя, или не простит — неважно. Если бы только твои ноги слушались твоих желаний, ты выполнила бы этот приказ. Что-то в преподобном необратимо изменилось. Ты не можешь воспротивиться ему. Ты не можешь воспротивиться той тёмной силе, которой он стал теперь. Ты безвольна перед ним. Но это чувствуется иначе, чем быть безвольной крутящейся на шесте девочкой, ожидающей щедрые крошки от клиентов. Он поддевает остриём гарпуна кромку твоих стрингов. Ты не пытаешься даже вырваться, повиснув податливой марионеткой. Ты забываешь все молитвы, что выучила наизусть постылыми ночами — но продолжаешь шептать их бессвязно. Он оставляет порез на внутренней стороне твоего бедра. И ещё один. И ещё. Он поднимается выше и выше — к твоей талии, груди, шее, — витиеватыми кровавыми линиями. — Господь Предвечный, научи меня избегать греха и всегда исполнять заповеди Твои... — когда он прижимает тебя к своему телу, всё в твоих глазах плывёт. — Если ты ещё раз обратишься к Богу, я прирежу тебя сию же секунду. — серп, зажатый в его ладони, окаймляет твою шею не то ошейником для скота, не то искусным украшением. — Ты разве не о спасении молила? — Я молила о Божьем спасении, преподобный. Не о Вашем. — спускаясь к твоим ключицам, лезвие разрезает тонкие бретели. Порезы на твоём теле обращаются орнаментом. Он кладёт длинные, венистые руки на чаши твоего бюстгальтера. — Вы больше не похожи на того, кто наставляет на путь Божий. — Тот Бог, к которому ты взывала прежде, не услышал тебя. Но я услышал тебя, Т/И. Отныне, — его искажённое лицо в расстоянии одного вздоха от твоих губ. — твоё преклонение будет тем, о чём я требую и вожделею. Ты отворачиваешься. Издав постыдный стон. В уготованных для грешников котлах едва ли так же горячо, как горяч сейчас между вами ночной воздух. Он пылает. Он поджигает тебя, как фитиль — медленно, извращённо. Он перерезает верёвку. Ты не падаешь у его ног лишь оттого, что упираешься всё ещё связанными запястьями в натянутые мышцы его пресса. Колени подгибаются, когда ты понимаешь, какая между вами на самом деле разница в росте. Твой нос трётся о его рёбра. Ты пытаешься выпрямиться, но хочешь опуститься на колени и стянуть остатки сутаны, обвязавшие его пах. Ты хочешь, чтобы он овладел тобой прямо сейчас. Не так, как помышляли овладеть тобой посетители клуба — по-быстрому, не снимая одежды, не глядя в глаза. Ты хочешь, чтобы он овладел тобой, не сдерживая мощи — хочешь ощущать его низвергающий взгляд, хочешь ощущать его толчки в себе, сравнимые с землетрясениями... Ты хочешь, чтобы он продолжил написанный на твоём теле кровавый узор. Он проводит лезвием по твоему плечу, вверх, к губам — и хватает тебя за сковавший ладони узел так, что ты повисаешь в воздухе снова. Перебросив тебя через плечо, будто ты невесомая, он открывает резную дверь, ведущую в молельню. Он кладёт тебя на пол, держит твои ладони, — так, будто ты до сих пор подвешена, — крепче кадильных цепей. Он волен делать с тобой что угодно. И ты позволишь ему это безропотно. — Преклоняюсь и молю... Дай мне всецело предаться Твоей воле, — хнычешь ты, когда он кладёт тебя на пол храма и нависает, закрывая широкой спиной витражи. — Да будет так. Только не кричи слишком громко, Т/И. — его голос шумит ливнями и раскатами грома, пока он снимает всё, что оставалось от твоего благочестия. — Не бойся, я не убью тебя. Но тебе точно будет больно, моя овечка. Поцелуй, которым он испивает тебя — точно святыня. Прикосновения, которыми он поглощает тебя — точно пытка. Его руки испепеляют тебя. Он вбивается в тебя, как кол вбивают в землю. Навалившись, он едва не разрывает тебя, как тряпицу. Он большой для тебя, он огромный для тебя. Он раздирает тебя изнутри. Он порабощает тебя, но, чёрт, ты впервые ощущаешь истинное наслаждение. Как описанные в Заветах чудовища, он безжалостен. Но ещё много ночей для него ты — и агнец, и алтарь.