Акт: единственный

«Справедливости нет. Есть только я, — сказал Смерть» © Терри Пратчетт «Мор, ученик смерти»       31 октября, 2006 год, подземелье под Гремучей Ивой.       Почему Реддл назвал своих последователей Пожирателями смерти? Будучи подростком, Драко не мог этого понять. Каждое предположение было недостаточно величественным для имени Тёмного Лорда. Но всё оказалось проще. Реддл просто боялся. Так он пытался возвыситься над самим понятием смерти. Чтобы её победить. Но и здесь он проиграл, пеплом развеявшись по майскому ветру.       Звучало смешно.       Попытки изменить первородный порядок вещей, может быть, и давали отсрочку, но настолько мизерную, что лучше бы её не было. На войне Драко убедился, что от смерти не сбежать, даже если ты её пожиратель. Она будет тенью бродить за тобой, твоими близкими и ждать нужный час, чтобы сверкнуть косой. Тогда она и рассмеётся тебе в лицо, спросив, хочешь ли ты её поглотить.       Она знает, что не получится. Но ей нравится обескураженный призрак, верящий в собственную неприкосновенность.       Поэтому Драко стоило прекратить над ней издеваться. Он должен познать смирение, принять и уяснить, что последний вздох заканчивает жизнь. Как бы он ни пытался продлить её. Но Драко отказывался это замечать. Вопреки здравому смыслу и доводам разума, он шёл на поводу у человеческой глупости и смертной надежды на лучшее. Он повторял, что всё можно исправить, забыв о важной оговорке…       …всё, кроме смерти.       Но он хотел изменить и её. Поначалу мольбами, произнесёнными у трупа. Следом — несуществующими заклинаниями. После странными магическими обрядами. В ход всё шло: от некромантии и вызова духов до переселения в другое тело и пересадки мозга. Грань между реальностью и вымыслом стёрлась, а надругательства над сутью всего магического стали ежедневным грехом.       Драко пытался вернуть её к жизни, но так и оставался сидеть с неразложившимся из-за многочисленных зелий трупом. Он глядел в лицо Гермионы в надежде, что сейчас она рвано вдохнёт воздух, поднимется на столе и улыбнётся ему всё той же улыбкой. Наполненной жизнью и любовью.       Но этого не происходило. Сколько бы он ни пытался, ни смотрел и ни надеялся, Гермиона оставалась хладным трупом на одном из его столов, существуя без права на дальнейшую жизнь в роли волшебницы.       На свою беду, Драко не сдавался, понимая, что однажды это станет его погибелью.       — Хозяин, а вы будете обедать? — спросил сидевший на сундуке голем.       Драко даже не повернулся к неудавшейся попытке воскрешения, устанавливая молнияприёмник у небольшого отверстия в «крыше». Сделав пару шагов назад, Драко осмотрел подземелье, надеясь, что этот раз увенчается успехом.       Она обязана воскреснуть. Вернуться к нему и раскритиковать любое слово, жест или мнение с присущим Гермионе запалом. Начать рассказ о понятных лишь ей магловских вещах и не заметить, с каким горящим взглядом доказывает свою теорию. Продолжить сочетать в себе силу и доброту, лёгкость и мужество, ум и красоту, любовь и страсть.       Гермиона была слишком удивительной, чтобы умереть. Драко не хотел её отпускать. Он скучал.       Перед перспективой её возвращения всё казалось ничем. Сотни запрещённых ингредиентов для зелий. Затворничество в мэноре до сегодняшнего дня. Сокрытие её погибели от близких под предлогом отъезда. Создание голема. Попытки воскрешения животных. Если она вновь окажется рядом, то всё это превратится в пепел, развеянный по ветру.       Драко болел надеждой.       — Письмо от мистера Поттера, от миссис Забини, — устало говорил голем, перебирая свежую почту. — Ответить?       — Нет, — строго сказал Драко, развернувшись. — Она сама напишет им ответ. Совсем скоро.       Миниатюрный голем, больше походивший на домовика, чем на глиняного монстра, слегка кивнул. Он появился пару лет назад после очередной попытки воскрешения. Вновь неудачной.       Прогремел гром. Улыбка мелькнула на лице Драко. Подойдя к хладному телу, одетому в чёрное лёгкое платье, Драко пальцами провёл по её щеке, нежно поглаживая.       Пусть сейчас она мертва, не дышит, но каждое прикосновение всё ещё дарит ему душевное тепло. Её пушистые волосы, ресницы, пухлые губы, смуглая кожа. Единственное, что он не мог видеть, но предвкушал и любил, — глаза. Те, что всегда излучали жизнь.       — Голубое зелье, — сказал Драко голему, продолжая любоваться Гермионой.       Скоро он расскажет ей, что произошло за время сна, поделится всеми событиями, прочитанными в письмах, покажет улучшения, созданные по её желаниям, и расскажет, насколько любит и скучал. Осталось совсем немного, гром грянул, скоро сверкнут молнии.       — Простите! — закричал голем.       Драко обернулся. Небольшая груда глины с умело слепленным лицом и конечностями виновато опустила глаза. Содержимое разбитого пузырька уже впитывалось в корни Ивы.       — Я взял второй, — тяжело выдохнул Драко.       Подойдя к сундуку, Драко открыл его, но чемодана с запасными зельями не было. Драко резко обернулся к голему, виновато смотрящему в пол.       — Где? — устало спросил Драко.       — Я выложил у камина. Боялся разбить, хрупкое…       Драко раздражённо выдохнул, зажав пальцами переносицу. Он уже хотел отправиться к камину, как голем перегородил ему дорогу, быстро извиняясь.       — Я сейчас, сейчас, — затрепетал он, уже вбегая вверх по лестнице. — Принесу! Хозяин! И мы вернём её!       Голос слышался уже издалека, и в моменте Драко задумался, не привлечёт ли голем внимание студентов. Но в Хогвартсе были вещи и страннее. Вряд ли кого-то смутит бегущая груда глины ростом с домовика.       Обернувшись, Драко поджал губы. На мгновение он бросил взгляд к серебряному молнияприёмнику, чьи нити свисали над корнями дерева. Ими он обвяжет запястье Гермионы, как только вольёт зелье. Молния станет её ключом к воскрешению. Безумно долгожданному.       Драко проклинал тот день, когда она погибла. Это было тридцать первое октября две тысячи первого года. Она отправилась навестить друзей, но не успела перешагнуть порог, как рухнула на мраморный пол. Драко не знал, кто бросил проклятие, зачем это было нужно и чего добивался убийца.       В тот момент одна часть него хотела погнаться, узнать, отомстить, а вторая не желала умирать от горя после. Он выбрал бесконечные попытки вернуть, а не удовольствие от мести.       Уничтожение убийцы не воскресит Гермиону, а Драко — да. Он в это верил.       Раздался гром, Драко поднял взгляд к небольшому отверстию в земле.       Ярким светом молния ударила в приёмник и наполнила током всё подземелье. Драко уткнулся в собственное предплечье, чтобы не видеть его, а другой рукой всё ещё держал Гермиону.       Раскрыв глаза, он улыбнулся целому приёмнику, обозначающему, что всё ещё впереди. Сейчас принесут зелье, Драко напоит им Гермиону, подсоединит серебро к её запястьям и будет ждать. Молния ударит дважды, он заставит её это сделать, если потребуется.       Вдруг послышался шелест. Драко замер посреди подземелья, и его взгляд коснулся стены, где простилались корни Гремучей Ивы. И устрашающее понимание в мгновение настигло его, в горле встал ком, а лёгкая дрожь прошлась по спине.       Корней не было.       Взгляд метнулся к серебряным нитям, что уходили в никуда. Будто нечто, что их удерживало, испарилось.       Шелест стал дополняться шагами по импровизированной лестнице, ведущей вниз. Драко схватил палочку и замер перед столом, смотря на вход. Раньше он бы даже не провёл связь между произошедшим, но годы, проведённые в некромантии и одушевлении земного, прочно сформировали у него понимание. Вернуть можно всё — зависело это от количества попыток и затраченных сил.       — Милый, милый Драко, — сладкий голос долетел до слуха прежде, чем оно вошло внутрь.       Драко сглотнул ком, подступивший к горлу, и завёл одну руку за спину, пальцами касаясь Гермионы. Хоть перед ним и стояло создание, отдалённо напоминавшее её… или он хотел, чтобы ему так казалось.       Гремучая Ива, а точнее, то, во что она превратилась, была подобно ожившему растению. Бледная зеленоватая кожа, аккуратные изгибы тела — от босых ступней и округлых бёдер до тонкой шеи и усмехающихся губ. Глаза белые, словно первый снег. А волосы длинные, волнами опускающиеся по телу и едва прикрывающие набухшие соски. Локоны такие же кудрявые и, как ему казалось, мягкие, словно у Гермионы, лежавшей позади.       — Не думала, что однажды заговорю с тобой.       Голос Ивы сладко разливался по сознанию, наполняя подземелье тянущимися нотами. Это отличало её. Гермионы говорила звонко, быстро, страстно, долгожданно…       — Драко, взгляни на меня, — шёпот звучал в голове, опьяняя.       Её локон — или это была ветвь, Драко уже не понимал — коснулся его подбородка, заставляя смотреть вперёд. Ива уже стояла рядом с ним, улыбаясь пухлыми губами и напоминая о мёртвой Гермионе.       — Меня так трогает твоя любовь, — говорила Ива. — Преданность возлюбленной…       Она провела холодными пальцами по его подбородку, обходя подземелье по кругу, в середине которого и стоял стол с Гермионой. Драко, ощущающий дурман, которым пропитывалось тело, обернулся. Не так резко, как хотелось, но достаточно, чтобы схватить Иву за ветвь, не позволяя коснуться Гермионы.       — Не тронь, — собственный голос звучал твёрдо и резко, наполняясь нотками злости.       Она усмехнулась.       — Меня так не любили…       Её ветви вновь скользнули вперёд, поглаживая шею, плечи и руки Драко. Они медленно, подобно волосам, касались его кожи, пытаясь приласкать. Это походило на изощрённый гипноз, из лап которого живым Драко не выйдет. Ему следовало избавиться от Ивы, продолжить своё дело. Но сознание видело в ней черты Гермионы, по которой истосковалось.       Достаточно было прикрыть глаза, и перед ним вновь стояла она, чьи волосы, будучи повсюду, щекотали кожу, а голос заставлял забыться. Желанный побег от неприятной и изничтожавшей реальности.       — А её любят, — Ива опустила взгляд на Гермиону, а после резко вернула к Драко. — И от этого страдают.       Её листья были повсюду, Драко слушал голос, смотрел на умиротворённое лицо Гермионы и будто забывался. Ветки окутывали его тело, скользя над каждым изгибом, коля кожу и порой слишком сильно перетягивая мышцы. Но боль была приятна, она сводила с ума, не позволяя вспомнить, что Гермиона мертва.       — Хочешь, я помогу тебе? — спросила Ива, оказавшись позади Драко.       Её руки касались груди, прижимая его нечеловеческой силой к себе. И Драко, извиваясь в агонии желанного успокоения, неосознанно кивнул. Он всё ещё видел перед собой любимую, когда ветки стали всё туже стягиваться вокруг шеи.       — Тебе не будет больно, — заверяла Ива, пока пальцы Драко скользили по предплечью Гермионы. — Разве совсем немного.       — Но она того стоит, — словно не в себе, прошептал он.       Сознание быстрее уплывало, воздуха становилось меньше, ветки впивались в кожу, словно пытались забрать душу. Но он её давно потерял. Она оставалась в том злосчастном вечере тридцать первого октября две тысячи первого года. И сейчас, когда он слабо осознавал, что умирал, Драко не хотел делать шаг назад или бороться.       Он не знал, где палочка, и не помнил, в какой момент её выронил. Но он чувствовал, что Гермиона рядом с ним, и с каждым новым витком удушья он к ней всё ближе. И он обещал себе, что дойдёт до конца, даже если придётся переступить порог смерти.       — Она стоит твоей жизни, Драко…       Это последнее, что он услышал из уст Ивы, шепчущей ему на ухо яд спокойствия. Ему стоило её ненавидеть, но он был благодарен. Погибая у трупа возлюбленной, Драко чувствовал себя лучше, чем в пятилетних попытках её воскресить. ***       Голем вернулся спустя час, ругая себя, что сначала не сумел найти камин, после — сундучок, а следом едва не стал добычей пары детей. Хозяин предупреждал его, что их стоит опасаться, но голем не верил, пока не пришлось прятаться.       Но, выбравшись из школы, он довольный поспешил к дереву, которое слегка покосилось, когда голем вернулся. Но он не придал этому значения, радуясь, что сможет помочь хозяину вернуть любимую госпожу. Возможно, тогда тот станет хотя бы немного счастливее.       Но когда голем спустился, то ужаснулся. Сундучок выпал, и он закрыл глиняный рот такой же рукой. Слёзы потекли по щекам, размягчая их и едва не заставляя лицо растекаться.       Его хозяин, создатель и отец безжизненно лежал на собственном столе рядом со своей госпожой и держал её за руку. И впервые за много месяцев на лице его застыло умиротворение, к которому он так долго стремился.