И весь остальной мир исчезнет

С тех пор, как они впервые встретились на кухне общежития, у них вошло в привычку расслабляться здесь по вечерам. Это спокойная, почти идиллическая сцена: Изуку тихо напевает себе под нос, нарезая овощи, а затем соскребает их с разделочной доски в кастрюлю, которая тихо кипит. Момо издает тихий разочарованный звук, уставившись на свою задачу, пока Изуку не подходит к ней сзади и не показывает, как пользоваться рисоваркой, кладя свои руки поверх ее и задерживаясь на секунду дольше, чем нужно. Но сегодня всё не так. Сегодня Момо приходит пораньше, заваривает свой самый крепкий чай и выпивает две чашки, пока он ещё горячий. Сегодня вечером, когда входит Изуку, чашка в её руке разбивается. Она почти не реагирует, только встаёт, чтобы собрать осколки бумажным полотенцем, сохраняя то же напряжённое выражение лица. "Ты хочешь о чём-то поговорить?" — неуверенно спрашивает Изуку. "Я не уверена, что хочу об этом говорить. Я бы хотела что-нибудь разбить, или потренироваться, или закричать в пустоту, или приготовить. В любом порядке. Или всё сразу." Она с такой яростью швыряет комок смятых бумажных полотенец, чай и осколки фарфора в мусорное ведро, что Изуку боится, как бы оно тоже не разбилось, а затем вырывает у неё из рук чашку. Только что налитый чай возвращается в чашку, и она каким-то образом умудряется сделать так, чтобы её посадка на кухонный стул выглядела агрессивно. "Тогда ты хочешь готовить?" — предлагает Изуку. — "Учителя, э-э-э, злятся, если ты тренируешься поздно вечером. Или что-то ломаешь. И Монома, наверное, придёт за тобой, если услышит крики в пустоте." “Кулинария недостаточно раздражает”. “Ты видела Каччана на кухне?” Она невольно криво улыбается ему. — "Бакуго всё делает сердито. Он не считается." "Ты права." Молчание длится ровно столько, чтобы начали появляться неприятные мысли. — "Давай не будем о нём говорить, если ты не против." “Тогда о чем ты хочешь поговорить?” Он садится на своё обычное место рядом с ней и кладёт руку рядом с её рукой — открытое приглашение. — "Кажется, тебя что-то действительно беспокоит, так что... если ты хочешь поговорить, я здесь! Или... если ты не готова, ничего страшного. Мы можем приготовить что-нибудь или просто полежать на диване и посмотреть что-нибудь." "Я не знаю," — коротко отвечает она. — "Я прекрасно понимаю, что это ещё одно следствие моего воспитания, но сегодня утром кое-что случилось, и с тех пор я об этом думаю." "Как бы то ни было, то, как вас воспитывали, — это ещё не всё. Вы всё равно можете испытывать чувства, которые не имеют к этому никакого отношения." "Я просто…" — она вздыхает, потирая пальцами ручку чашки, как всегда делает, когда нервничает. — "Наверное, мне лучше объяснить." Изуку ободряюще кивает, но ничего не говорит. "Я встречалась с девушкой в старших классах," — быстро говорит она, словно слова жгут ей язык. “О. Хорошо...?” "Это... началось как просто отношения в классе S, которые мои родители даже поощряли. Но потом, ну, что-то изменилось между нами. Она поцеловала меня, и... мне понравилось. Я думала, что это то, что мы должны делать только с мальчиками, и я не понимала, почему мне это нравится. Это казалось естественным." "Дело в том, что девочки не должны прикасаться друг к другу. Меня всегда учили, что это разрушает их чистоту". "Но мне плевать на чистоту," — возражает Изуку. — "Я люблю тебя, потому что ты храбрая, умная и добрая, и ты хочешь использовать свои способности, чтобы помогать другим! И, честно говоря… многие традиционные убеждения — это настоящий сексизм. Мне плевать на пол во многих смыслах". “Спасибо”. Она сжимает его ладонь для ободрения, затем оставляет свою руку там. Она может понадобиться ей, если она собирается пережить эту историю. “В любом случае, у нас с ней было... много проблем в общении, и я тогда не знала, как наладить здоровые отношения, а она не была полностью уверена в моих чувствах к ней. Дело в том, что я хотела, чтобы все получилось, но я боялась и позволила этому сдержать меня. Это было что-то вроде беспорядка, поэтому мы решили расстаться и остаться друзьями. Мы до сих пор иногда переписываемся, но у нас никогда не будет таких отношений, как раньше, до того дня". “Это звучит... действительно сложно. Мне жаль”. “Это был взаимный разрыв”. “Хотя от этого боль не становится меньше”. "Слишком поздно", — приходит в голову Момо. — "Тебя не беспокоит, что я говорю о своей бывшей, да?" "Я доверяю тебе," — просто говорит Изуку. — "И... может быть, я немного и доверяю, но это что-то значит для тебя. И это важнее." Верно. Именно поэтому она и заговорила об этом. "Когда я поняла это, я сказала родителям, что считаю себя бисексуалкой, и... они не очень хорошо это восприняли. Они не угрожали отречься от меня, за что я им благодарна, но мама сказала, что я просто запуталась и не встречала много хороших парней. Думаю, она считала, что целоваться с девушкой — это не "по-настоящему", и я пойму это, когда испытаю на себе. Оглядываясь назад, я понимаю, что она всё равно ошибалась. Отец сказал мне, что я должна выбрать одну из них. Я пыталась объяснить ему, что это скорее выбор идентичности, чем действие, но мои родители... ты должен понимать, что моя семья — это старые взгляды. Они очень консервативны. Они узнали, что я встречаюсь с тобой — не знаю, как, — и решили, что теперь я переросла эту "ужасную лесбийскую фазу", и ты сделал меня гетеросексуальной". "Как они могли так с тобой поступить? Это ужасно." “Да. Это так. Есть. Я все еще расстроена из-за них. Мне потребовалось много времени, чтобы смириться со своей личностью, и они не имеют права вот так обесценивать это.” Она делает глубокий вдох и делает еще один глоток чая. Изуку был прав; теперь, когда она рассказала об этом, она чувствует себя спокойнее. Она с тихим звоном ставит свою чашку обратно, прежде чем продолжить. "Я не люблю это афишировать, но это, несомненно, часть меня. Я по-прежнему считаю себя бисексуалом и хочу посещать мероприятия ЛГБТ-сообщества, когда стану старше, и хочу поддерживать всех своих друзей, которые тоже считают себя квир-людьми. Ты не изменил мою ориентацию, и мои родители не могут притворяться, что это не так". "Я прекрасно тебя понимаю." — Он начинает поглаживать большим пальцем тыльную сторону её ладони. — "На самом деле, раз уж мы заговорили об этом... ты знаешь, что я говорил, что мне во многом всё равно, какого ты пола?" Момо ахает. “Ты тоже?” "Да! Я собирался рассказать тебе в конце концов, просто... не знал, как. Короче говоря, я пансексуален, то есть пол не имеет значения, люди милые, а я — беспорядок." "Это ты хотел сказать, когда показывал мне, как готовить лапшу, и поднял сковороду, сказав: "Смотри, это я"?" Он прячет лицо в ладонях, очаровательно краснея. "Это была ужасная попытка признаться, я даже не знаю, зачем я это сделал, я просто..." “Мне это показалось милым”. Он издаёт тихий писклявый звук и ещё глубже прячет лицо. Момо просто взъерошивает его кудри одной рукой. Но через мгновение она останавливается, задумавшись. “Если ты не возражаешь, я спрошу, твои родители знают?” Изуку кивает. "Учитывая все обстоятельства, они восприняли это довольно спокойно". “Как ты вышел на них?” "Я в основном использовал гендерно-нейтральные формулировки, когда говорил о гипотетическом партнёре в будущем. Через какое-то время моя мама вроде как уловила это и однажды спросила меня, кого я предпочитаю — мальчиков или девочек". “Что ты ей сказал?” "Я, э-э…" — Изуку глубже погружается в кресло, гадая, не проглотит ли оно его. — "Я подумал, что она серьёзно, и пару минут пытался решить, что делать, или, кажется, дольше? Я составил целый список "за" и "против". Потом я понял, что бормочу, и она услышала весь ход моих мыслей. Поэтому я как бы сказал ей, что приму любое решение. Она, э-э, наверное, растерялась? Но она провела исследование за меня." “А как же твой отец?” "Ну, однажды, когда мы общались по видеосвязи, он спросил меня, есть ли у меня уже девушка. И я ответил, что нет, я ни с кем не встречаюсь, но, возможно, у меня появится парень. Или даже... Думаю, кто-то небинарного, хотя в то время я не знал никого небинарного. По крайней мере, открытого. Но я не был против этой идеи. И он как бы задумался на минуту, а потом сказал: "Ну, действуют те же правила, независимо от их пола". И на этом всё закончилось." “Это звучит...” У нее снова не хватает слов. "Да," — с тоской говорит Изуку. — "С тобой всё будет в порядке?" "Полагаю, могло быть и хуже. Мои родители могли бы быть открытыми гомофобами". Она вздыхает, делая глоток уже остывшего чая. "Честно говоря, я не уверена, что они вообще знают о существовании бисексуальности. Насколько я знаю, они думали, что мои отношения с Хитоми были чем-то вроде бунтарского периода". Он кивает, погрузившись в раздумья. "Я понимаю. Они выросли в совсем другом мире, не таком, как наш. Им нужно привыкнуть". "Это не так уж и отличается. У Киришимы две мамы, и я почти уверена, что родители Мины тоже не традиционалисты. Не то чтобы наше поколение придумало концепцию квир-сообщества, мы просто — громче всех об этом говорим". И они действительно говорят громко; больше, чем когда-либо, люди их возраста выходят из тени, рассказывают свои истории и нормализуют все виды любви, влечения и гендера. "Я бы хотела, чтобы они понимали". “Как ты думаешь, есть ли надежда обучить их?” "Они мои родители. Они могут быть властными и упрямыми, но я всё равно их люблю. И я хочу, чтобы они любили и принимали меня такой, какая я есть. Я бы хотела верить, что есть надежда". И в этом-то и дело; Момо должна верить, что всё может стать лучше. "Что ж, до тех пор," — обещает Изуку, — "я буду любить тебя такой, какая ты есть." И, возможно, на данный момент это все, что ей нужно.