Vinyl

Гермиона давно привыкла быть той, к кому все обращаются за помощью. Её мир был плотно заполнен делами, книгами, успехами, но за всем этим скрывалась глубокая, пронизывающая до самых косточек усталость. Каждое утро она собиралась с силами, чтобы снова встать и сделать вид, что всё в порядке. Она улыбалась друзьям, смеялась над шутками Рона, увлечённо обсуждала заклинания с Гарри. Но вечерами, когда жизнь в Хогвартсе затихала, внутри неё наступала тревожная тишина. Никто не видел, как она часами лежала без сна, глядя в потолок и задыхаясь от собственной беспомощности. В такие моменты её лечила музыка. Старые маггловские грампластинки становились маленьким убежищем, спасательным кругом. Она находила в них что-то настоящее, далёкое от магии, но всё же волшебное. Одна композиция особенно проникла ей в душу, и, не замечая того, часто напевалась — тихо, еле шевеля губами, боясь потревожить эту хрупкую реальность. Драко заметил её привычку почти случайно. В очередной пасмурный день, проходя мимо библиотеки, он услышал тихое звучание. Оно было еле различимым, почти прозрачным, распадалось на части в звонкой тишине. Её голос был непривычным — едва слышным, но чарующим, исходящим из недр сознания. Мелодия была простой и чуть печальной — словно эхо далёких воспоминаний. — Грейнджер, что ты там бормочешь? — спросил он, сделав вид, что его переполняет презрение. Гермиона вздрогнула, словно её вырвали из далёкого, ограждённого колючей проволокой мира. Она обернулась — на лице волшебницы отразилось замешательство с тенью испуга; взгляд, обычно цепкий и проницательный, сейчас был пустым и безжизненным. — Что? — выдохнула она, нахмурившись. Потребовалось несколько мгновений, чтобы привычная защитная маска вернулась на место. Её взгляд был долгим, измождённым, в котором мелькнуло нечто, что он не смог разгадать. Девушка слабо усмехнулась и, не сказав больше ни слова, отвернулась. Малфой ещё недолго простоял там, поражённый каким-то странным чувством. Он вернулся к друзьям, решив, что это не имеет значения, и что у него будет время разобраться в этих мыслях позже. Но всё же было ощущение, что он что-то упустил, что-то безумно важное. Позже он начал следить за ней. Это было не совсем осознанно — что-то заставляло искать её взгляд в толпе, ловить её тихие напевы, которые стали для него своеобразной загадкой. Он не знал, что эти звуки помогали ей держаться на плаву, когда жизнь оказалась слишком невыносимой. И он даже подумать не мог, что эти мотивы были тихим призывом о помощи. Он замечал, как её движения становились медленнее, а взгляд — всё более отстранённым. Она была рядом, но в то же время находилась за гранью, в собственном мире. И каждый раз, когда он слышал её голос, этот хрупкий, печальный мотив, ему хотелось подойти ближе, сказать что-то… Но он не знал, что именно. Он привык к колким замечаниям, а не к поддержке. Привык быть равнодушным и надменным, но с ней это чувство невольно угасало. — Ты в порядке, Грейнджер? — однажды спросил он почти не своим голосом, когда они случайно столкнулись в коридоре. Она взглянула на него пронзительным взглядом, который говорил о многом, но ответ её был коротким: «Тебе не понять, Малфой». Её слова задевали, но в глубине души он понимал, что она была права. Он не знал, как помочь ей. Возможно, никто не знал. Вскоре наступил тот день, который он не забудет никогда. Он услышал новость от одного гриффиндорца и застыл на месте. Мир вокруг словно исчез, превратился в серую дымку, в которой всё звучало глухим звоном. Она ушла. Ушла тихо, как и жила в последнее время, оставив за собой лишь тонкую дрожащую ниточку воспоминаний. Её мелодия, её тихий, неуверенный голос — всё, что осталось у него от неё. Он долго не верил. Постоянно думал о том, что сделал и чего не сделал. Ему казалось, что она оставила что-то невидимое, нечто неуловимое, но оно оставалось в каждом мгновении, которое они когда-либо разделяли. Хоть таких моментов и было до боли мало. Малфой бродил в те дни по школе, словно потерявшись, не замечая ничего вокруг. В памяти всплывали моменты: её голос, её мелодия, её взгляд, направленный куда-то вдаль. Он знал, что не может просто отпустить её, не может просто жить дальше, как будто ничего не случилось. Тогда он вспомнил её любимую песню, которую она вечно напевала, не осознавая, что её слышат. Он решил сохранить её, не дать ей исчезнуть. Воспоминания о ней были словно обрывки мелодии, звучащими в его голове неупокоенными душами. Драко поехал в мир магглов, чтобы изучить их музыку. Чтобы изучить их, излюбленные Гермионой, виниловые пластинки, в попытках понять, как они работают. Он находил в них что-то символичное, старинное. Такое же вечное, как её грусть. Как её песня. Он превратил её прах в виниловую пластинку. Теперь он сидит в своей пустой комнате с хмуро опущенной головой, в который раз проводя пальцами по спиральным канавкам . Проигрыватель был таким же, как у неё — ну что за трогательная нелепость. Щелчок иглы — из динамиков снова льётся привычная мелодия. Она снова с ним. Её мелодия — последний след её существования, её песня — её прощание.