Глава 16: Перемены

Амилия сидела в своей комнате, которая вскоре должна была опустеть, пропуская взгляды по многочисленным коробкам. Её решение покинуть университет назревало не так долго, но очень болезненно. Дни после разговора с Арсением тянулись бесконечно, заполняясь напряжённой тишиной и пустотой, в которой её воспоминания о нём, всё ещё живые и мучительно яркие, медленно погружались в холодное отчуждение. Она поняла, что единственный способ избавиться от этой боли - уехать. Покинуть университет, город, его, оставить всё это позади. А еще не включать СТС и все каналы, где он может мелькать. Да, глупо, да, по-детски, но зато забыть будет легче, со временем станет легче, всегда становится легче    Переезд в другой город, в совершенно новую обстановку, казался спасительным решением. Ей нужна была свежая глава в жизни, которой Попов не будет частью. Она надеялась, что перемена мест поможет унять бурю эмоций и даст ей силы двигаться дальше. Как ни странно, ей не было страшно начинать всё с нуля; больше она не боялась одиночества. Она была готова к нему, она принимала его как неизбежную часть своей новой жизни.   В последний день она проходила по знакомым коридорам, обводя взглядом стены, которые столько раз видели её улыбку, её сомнения, её вдохновение. Ей казалось, что она прощается не просто с университетом, а с целой главой своей жизни, с мечтами и надеждами, которые теперь казались далёкими и несбыточными. Её сердце сжималось от мысли, что где-то в этом здании сейчас был Арсений, но она не позволяла себе думать о том, каким он бывал рядом с ней. Эти воспоминания теперь были слишком болезненны.    Она решила, что не будет прощаться лично. Она оставила своё письмо в его кабинете, сдержанно и без лишних слов, только несколько строчек, в которых выразила своё уважение к нему как к преподавателю, но оставила молчание на месте своих чувств. Её чувства были для неё теперь чем-то тайным, запертым глубоко внутри, как дорогая рана, которая никогда полностью не заживёт.     Амилия переехала в город, что приближен к морю, где её никто не знал, и это было именно то, чего она хотела. Новый город был спокойным, лишённым той суеты, которая царила в её прежней жизни. Здесь можно было спрятаться от воспоминаний и шумных толп студентов, от давления прошлого, от всего того, что заставляло её сердце болеть.   Она нашла маленькую квартирку в старинном доме с высокими потолками и скрипящими полами. Обстановка была скромной, но ей не нужно было больше. Каждое утро начиналось с тихого звона будильника, и она сразу садилась за письменный стол, обложившись черновиками и любимым ноутбуком. Работа над романом стала её убежищем, её способом говорить с самой собой, изливать на страницы то, что она больше не могла выразить в словах. Её персонажи стали её друзьями и конфидентами, они разделяли с ней её боль, её мечты, её страхи. На экране телефона появилась Лера – с волосами, собранными в небрежный пучок, она сидела на своей кровати, заваленной подушками и мягкими пледами. За её спиной мелькали привычные детали её комнаты, что всегда делали такие звонки теплее. Амилия, только что устроившаяся на новом месте в Сочи, включила видеосвязь, устроившись на небольшом диванчике, с чашкой кофе в руках.   - Привет, Милка! Ну что, как ты там? Как переезд? - Лера смотрит на экран с искренним интересом, подперев подбородок рукой. - Ты хоть добралась нормально? Устала, наверное?   Шатенка улыбается, хоть и слегка уставшая:     - Привет! Да, я тут потихоньку обживаюсь. Вроде всё в порядке, только ещё вещи не разобрала до конца. Но да, город, конечно, сказка. Правда, немного непривычно.   Лера откидывается на подушки, чуть закатывая глаза:    - Ну, рассказывай давай! Ты была уже на море? У меня тут за окном серость и многооооо снега, а ты, наверное, уже на песочке лежишь, с коктейлем.   Амилия смеётся, опуская взгляд на свой кофе:     - Да нет, ещё не добралась до пляжа. У меня пока всё время уходит на разбор вещей и оформление всяких документов. Но море чувствуется, знаешь? Как будто всё вокруг пахнет солью и солнцем.    Блохина драматически вздыхает, будто на неё свалилось самое тяжёлое разочарование    - Милка, если ты срочно не сходишь на море, я тебе больше не подруга! Я хочу фото с пляжа - слышишь? Песочек, волны… и ты в красивом платье! - Она слегка прищуривается, как будто пытается выговорить Амилию за её нерасторопность.   - Хорошо-хорошо, схожу на пляж ради тебя. Сфоткаюсь в куртке и прохладном море.      Лера с интересом оглядывает комнату Амилии, пытаясь рассмотреть её новое жильё   - А как квартира? Нормальная? Покажи вокруг!   Амилия берёт телефон и медленно проводит камерой вокруг комнаты. В её новом жилье всё пока ещё немного пустовато - белые стены, простая мебель, несколько коробок ещё стоят у стены. Но в этой скромной обстановке чувствуется уют.   - Ну, вот как видишь. Простенько, но зато есть место для работы. И окна тут огромные, представляешь? Света много, и так тихо! По сравнению с Москвой, это прямо блаженство.   Лера, осматривая комнату, сдержанно кивает, как будто она - главный критик интерьера   - Ммм, хорошо! Главное, что есть место для твоих книг, ноутбука и вдохновения. И никаких соседей, которые слушают музыку на всю ночь?   Амилия смеётся - Нет, с соседями тут вроде спокойно. Все такие приветливые, здороваются на улице, спрашивают, как дела. Очень мило.   Блохина замечает тень усталости на лице подруги и спрашивает чуть мягче:     - А как ты сама? Справляешься? Знаю, что тебе нелегко было решиться на этот переезд…   Амилия немного грустнеет, но тут же старается взять себя в руки   - Знаешь, я просто погружаюсь в работу, чтобы не думать слишком много. Пишу, почти без перерыва, идеи так и сыплются. Это помогает… забыться.   Лера понимающе кивает, слегка наклонив голову и глядя в камеру, как будто старается обнять подругу на расстоянии, за что Амилия ей безумно благодарна, все-таки этот переезд стоил ей всего: начиная с друзей, заканчивая университетом, можно было перевестись в другой ВУЗ, но находясь даже просто в одном городе тяжело, поэтому, так будет лучше    - Ну, ты знаешь, что всегда можешь мне позвонить, если станет совсем тяжело. Даже если это будет в три часа ночи.   - Спасибо, Лер. Я знаю.   Лера задумчиво смотрит на экран, будто что-то обдумывая, потом, как бы между делом, добавляет:   - Знаешь, Амилия, я тут подумала… А ты не хочешь писать что-то совсем другое? Ну, не про… - Она запинается, подбирая слова, чтобы не задеть чувств Амилии. - Не про то, что напоминает тебе… всё это.   Амилия, чуть напрягаясь, опускает взгляд. В её глазах мелькает грусть, но она старается скрыть это, отводя камеру к чашке на столе.   - Лер, я понимаю, о чём ты. Но этот роман… он для меня больше, чем просто история. Это словно попытка… выговориться. Даже если иногда тяжело.   Лера понимающе вздыхает, но всё равно не сдаётся:   - Просто мне кажется, что это как рана, которую ты каждый день снова и снова открываешь. Может, лучше попробовать что-то новое? Написать комедию, например. Знаешь, как тебе идёт лёгкий стиль. Я до сих пор помню те рассказы, которые ты писала ещё в университете! У нас же животики от смеха болели.   Амилия мягко улыбается, вспоминая те моменты, но головой кивает неуверенно:   - Да, я помню. Это были хорошие времена… Но, Лер, пока я не закончу этот роман, у меня будет ощущение, что я что-то не завершила. Как будто этот этап - или даже человек, которого я пытаюсь отпустить, - всё ещё здесь. Понимаешь?   Лера тихонько кивает, смотрит в экран с теплотой и заботой, потом решает немного разрядить атмосферу   - Понимаю… но предупреждаю, как только закончишь - я жду от тебя романтическую комедию про безумные путешествия или хотя бы про упрямую кошку в маленьком городке. И обещай, что будет весело, а не как эта твоя глубокая психологическая драма. - Она шутливо прикладывает руку к сердцу. - Мне нужно что-то, что будет не плакать заставлять, а улыбаться.   Шатенка смеётся, хотя в её глазах всё ещё отражается лёгкая грусть:   - Обещаю, как только допишу - первая глава комедии будет посвящена тебе и твоей упрямой кошке, которая никак не хочет ехать в другой город!   Блохина шутливо поднимает палец, как учительница:   - Только смотри, я проверю! А пока просто знай, что я за тобой наблюдаю, как большой глаз Саурона. - Она смеётся. - Так что каждый раз, когда будешь падать духом - знай, что я слежу!   Амилия смеётся вместе с ней, и тепло от этого диалога немного снимает тяжесть, накопленную за последние дни. Этот момент напоминает ей, что она не одна, что рядом всегда будет кто-то, кто поддержит и поймёт.   Пару секунд они сидят в молчании, наслаждаясь этим тихим моментом дружеской близости, а потом Лера снова заговаривает, на этот раз более серьёзно:   - Милка, ты только не забывай про себя, ладно? Про море, прогулки… и вообще жизнь вокруг. Я понимаю, что ты хочешь закончить книгу, но ты ведь и для себя тут, в этом городе. Не для прошлого. Ты для себя, ладно?   Амилия чувствует, как в горле подкатывает ком, но старается не подать вида. Она кивает, стараясь выглядеть уверенно   - Лер, я обещаю. Правда, спасибо тебе. Ты меня так всегда понимаешь.   - Я ведь для этого и нужна. Всё, а теперь марш к морю. Хочу увидеть фото до конца дня!   Они обе смеются, и звонок заканчивается на этой лёгкой ноте. Но когда экран гаснет, Амилия остаётся сидеть в тишине, чувствуя, как внутри растёт странное чувство надежды и силы. Может быть, она действительно сможет не только написать роман, но и постепенно, по крупицам, вернуть радость к своему настоящему.   Каждый день она проводила долгие часы за написанием, забывая о времени и даже о еде. Роман становился для неё не просто историей, а её личной терапией. Слово за словом, страница за страницей, она постепенно выплёскивала всю свою душевную боль. Она писала о любви, о предательстве, о надежде и потере, в каждой строчке слышался её голос, её собственный крик о помощи. Она проживала заново все свои чувства, но теперь могла контролировать их - в словах, в диалогах, в судьбах вымышленных героев.   Каждая написанная глава приносила ей облегчение, словно она отрезала одну нить, связывавшую её с прошлым. Порой она не могла остановиться и писала всю ночь напролёт, теряясь в мире, созданном на бумаге, чувствуя, что именно здесь, на этих страницах, она обретает себя. Здесь, в своём романе, она была свободна от чужих взглядов, от осуждения, от ожиданий. Только здесь она могла быть настоящей.    

***

  Арсений, оставшийся в университете, пытался жить как прежде, но вскоре понял, что отсутствие Амилии стало для него источником непреодолимой пустоты. Прежде он считал себя спокойным и самодостаточным человеком, привыкшим к одиночеству и внутренней стабильности. Но её исчезновение заставило его осознать, как много она для него значила. Она была не просто студенткой; она была тем ярким огоньком, который вносил в его жизнь энергию и смысл.   Он пытался сосредоточиться на своих занятиях, на лекциях и на новых проектах, но всё казалось лишённым прежнего смысла. Ему не хватало её - не просто её таланта и стремления к знаниям, но её самой, её присутствия, её взгляда, которым она смотрела на него, её улыбки, тихой и понимающей. Каждый день он проходил мимо её прежнего места, стараясь не смотреть на пустой стул, но не мог ничего с собой поделать. Он ждал её даже тогда, когда знал, что она не вернётся.   Со временем Арсений начал понимать, что его чувства к Амилии были глубже, чем он готов был признать, что поступил он чертовски глупо, словно ему не за 35, а 5... Её уход заставил его задуматься о том, что он чувствовал на самом деле. Теперь он понял, что его холодность и отстранённость, которыми он защищался, возможно, были ошибкой. Его страх перед осуждением и желанием сохранить профессиональную дистанцию разрушили нечто, что могло бы стать для него важнее любых правил. То, что могло дать ему вечное спокойствие, вечное счастье. Попов не любил признавать, но в тот день Матвиенко был чертовски прав    Вечерами, оставшись в тишине своего кабинета, он думал о ней, представляя, чем она сейчас занята, как живёт и о чём думает. Он представлял её пишущей в тишине своего нового убежища, погружённой в работу над романом, который, возможно, станет её величайшим произведением. И, хотя это было только его воображение, ему было достаточно, чтобы ощущать её присутствие рядом, даже если только в его мыслях.   Каждый раз, когда он видел знакомое место в университете, его охватывала острая тоска. Он ловил себя на том, что читает её старое письмо, пытаясь найти в нём намёк на возможность прощения, на намёк, что она могла бы вернуться. Но письма были сдержанными, холодными, написанными так, будто она больше никогда не захочет его видеть. Он сам виноват, Попов виноват сам, он сам прогнал ее, сам оттолкнул, сам построил границы. Матвиенко был прав.   Арсений тяжело выдохнул, убрав очки и потерев уставшие глаза. Всё вокруг плыло, словно растворяясь в полумраке пустой аудитории. Пары закончились давным-давно, и сейчас здесь было непривычно тихо. Студенты, которые совсем недавно заполняли помещение своими голосами, шёпотом, смешками, давно покинули его стены. Даже большинство преподавателей ушли, а в коридорах остались лишь приглушённые звуки уборщиков и скрип тележек.    Часы на стене показывали 21:30. Он снова взглянул на тот самый ряд, где всегда сидела Амилия. Это было её место - как будто для неё одной предназначенное, где никто другой не задерживался дольше пары минут.    "Пора домой," - пронеслось в его голове, но тело сопротивлялось. Он продолжал сидеть, словно привязанный к этому месту, с какой-то непонятной тяжестью внутри.    Медленно, словно поднимаясь из сна, Арсений поднялся из-за стола и начал собирать бумаги, которые разбросал в ходе пары. Кто бы мог подумать, что всё зайдёт так далеко? Что его собственные поступки окажутся таким непосильным грузом. Он усмехнулся горько, почти с отвращением к себе самому. "Самому от себя тошно," - пронеслось у него в голове, но от этого стало только хуже. Попов, ты придурок, а Матвиенко был прав   Телефон в кармане активно вибрировал - ещё одно напоминание о мире за пределами его мыслей. Скорее всего, это были сообщения от Антона или Серёжи, возможно, Димы. Они пытались позвать его сегодня на встречу, где могли бы выпить, посмеяться, поговорить обо всём и ни о чём, им все-таки не хватает тех встреч, ребята привыкли быть рядом. Но он отказался, чувствуя, что не имеет права отвлекаться, что-то праздновать. Это было бы кощунственно после того, как он разбил её сердце. Он не просто ранил её - он разбил её, словно хрупкий фарфор. Амилия, с её живыми, яркими эмоциями, с её мечтами, её беззащитностью перед миром, доверилась ему. Он был для неё чем-то большим… и оказался предателем.   В душе эхом звучали слова Матвиенко. Сережа был прав - Арсений всё испортил, и никто другой не мог в этом виноват, кроме него самого. Не раз он уже порывался написать Амилии, извиниться, объясниться, но каждый раз оказывался везде заблокирован. Она оборвала с ним все мосты. Это было как удар в сердце, но он понимал - это её право. Больно? Нет, больнее. Пустота. Словно всё, что его окружало, потеряло смысл. Матвиенко был прав.   Когда Арсений, наконец, закрыл кабинет на ключ, в пустом, тёмном коридоре послышался его тихий, обречённый шаг. Он медленно двигался к выходу, словно каждое движение давалось с трудом. Ему казалось, что стены сжимаются вокруг, будто университет сам стал его тюрьмой, замыкая его в одиночестве и воспоминаниях.   Передав ключи охраннику, он коротко кивнул и вышел на улицу. Воздух был морозный, колючий, словно будил от долгой дремоты. Он посмотрел на свою машину, припаркованную чуть в стороне, и с тяжёлым сердцем направился к ней.    Заводя двигатель, Арсений почувствовал, как хрустальный звон снега усиливается, и его начинало заснеживать уже на лобовом стекле. Он включил фары, осветив плотную пелену снега, который безжалостно падал с неба, скрывая всё вокруг в белом покрывале. Дворники скрипели, пытаясь отогнать снежные хлопья, но казалось, что это бесполезно - снег становился только гуще.   Когда он выехал на трассу, поток машин замедлился до полной остановки. Огни фар впереди превращались в расплывчатые световые пятна, теряясь в снежной круговерти. Пробка тянулась до горизонта, и Арсений обречённо положил руку на руль, глядя перед собой с пустым, усталым взглядом. На улице уже царила ночь, чёрная и холодная, обрамлённая лишь слабым отсветом фонарей, которые сами тонули в снежном занавесе.   Он раздумчиво откинулся на сиденье, разглядывая заснеженные крыши домов, безразличные к его боли. Снег был красивым, но холодным - таким же, как пустота в его сердце. Снегопад становился олицетворением его собственного состояния: кристально чистый, но при этом беспощадный, отрезающий его от чего-то важного, оставляя лишь тишину и ледяное одиночество. Он сам виноват в своем холоде. Матвиенко был прав Пробка стояла намертво, и Арсений, тяжело выдохнув, убрал руки с руля, просто разглядывая медленно падающие снежинки, которые танцевали в свете фар. Внутри автомобиля царила тишина, нарушаемая лишь еле слышным шумом обогрева и редкими, уставшими вздохами. В голове роились мысли, но каждая из них уводила к тому же самому - к ней. К её лицу, её голосу, её улыбке.    Он вспомнил последний взгляд Амилии перед тем, как всё закончилось, как она, сдерживая слёзы, пыталась держать себя в руках. Он видел, как ей было больно, но это было уже поздно. Он снова сжал руль так, что побелели костяшки пальцев, словно это могло хоть как-то облегчить то, что разрывалось внутри.   В какой-то момент ему показалось, что он видит её в отражении зеркала заднего вида, но это была лишь иллюзия, игра теней и света. Он моргнул, и всё исчезло, оставив после себя только пустоту.   Снаружи снегопад усиливался. Снег нёсся плотными белыми потоками, а улица всё больше напоминала зимний сон, затянутый в белый туман. Он достал телефон, мельком взглянув на экран. Сообщения от друзей продолжали приходить, но он не открывал ни одного. Что он мог им сказать? Что сожалеет? Что тоскует? Но это ведь ничего не изменит.   Пытаясь отвлечься, он включил радио. Из колонок тихо полилась грустная джазовая мелодия, как будто сам эфир подстраивался под его настроение. Музыка проникала внутрь, обволакивая все его раны, но не заживляя их, а наоборот, словно мягко обостряя.   Арсений откинулся на сиденье и прикрыл глаза, позволяя музыке уносить его в поток воспоминаний. Он вспомнил их разговоры, как она порой пристально смотрела на него, словно пытаясь заглянуть в самую душу. Вспомнил её лёгкий смех, её нескончаемое любопытство и ту искорку, которая загоралась в её глазах при каждом новом открытии.   "Чёрт," - вырвалось у него вслух. Он снова открыл глаза, пытаясь взять себя в руки, но от этого становилось лишь тяжелее. Проклиная пробку и свои мысли, Арсений не мог отделаться от ощущения, что он упустил что-то важное. Он позволил чему-то прекрасному ускользнуть, отступил, когда стоило бороться.   Прошло несколько минут, и поток машин едва заметно двинулся вперёд. Арсений завёл машину и поехал, но пробка снова остановилась буквально через несколько метров. Это был настоящий капкан, будто сама жизнь издевалась над ним, не позволяя скрыться от своих мыслей. Он уткнулся лбом в руль, поражённый бессмысленностью происходящего и своей собственной беспомощностью перед этим.   Через пару минут он снова поднял голову и взглянул на снег, который не переставал завораживать своим спокойствием и непрерывностью. Ему вдруг показалось, что он тоже замёрз в своём личном снежном плену. Отгородившись от мира, он жил в своих собственных воспоминаниях и сожалениях, не в силах найти путь обратно.   Медленно осознавая, что не сможет просто так сидеть в машине всю ночь, Арсений решился выйти. Он достал тёплый шарф из бардачка, натянул его на шею и, не глядя в сторону снега, открыл дверь, заранее отъехав в сторону и припарковав машину в неположенном месте. Все равно на штраф, все равно на эвакуатор, все равно уже на все. Попов сам виноват. Плотный снежный воздух обрушился на него, словно ледяное море. Шагнув на заснеженный тротуар, он на мгновение застыл, глядя на белый город, который казался сейчас бесконечным.   Он шёл вдоль дороги, прислушиваясь к звукам своих шагов, которые глухо отдавались под снегом. Этот мягкий хруст был единственным звуком, сопровождающим его в этом одиночном ночном путешествии. Всё вокруг было тихим и пустым, словно город ушёл в глубокий сон, оставив его одного в этой зимней вселенной.   Арсений подошёл к ограждению на набережной, где река скрылась под льдом и снегом. Он опёрся на перила и глядел на неподвижную поверхность воды, как будто там, в этой глубине, могло скрываться его спасение. Свет фонарей падал на снег, отражаясь холодными искрами, которые только подчеркивали одиночество этой ночи.   Арсений стоял, опершись на ледяные перила, позволяя снежным хлопьям мягко ложиться на плечи, как невесомое, но неутолимое напоминание о времени. В этом холоде и тишине, которая лишь усиливала его одиночество, он вдруг понял, как сильно ему не хватает её - Амилии. Её улыбки, её тёплого взгляда, её тихого, почти неуловимого смеха, который когда-то казался ему обыденностью, но теперь эхом звучал в памяти, как что-то драгоценное и непоправимо утраченное.   Он вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Внутри пустота становилась невыносимой. Ему хотелось что-то изменить, вернуться назад, исправить ошибку, но он понимал, что слова, которые однажды были сказаны, уже не вернуть. Всё это, казалось, ушло вместе с ней, оставив лишь болезненное ощущение своей вины. Она, со всей своей жаждой жизни и смелостью, уехала, а он остался здесь, среди пустых стен и осиротевших аудитории, где её больше не было.   Его телефон снова вибрировал в кармане. На экране высветилось короткое Матвиенко. Он проигнорировал звонок, но через минуту телефон завибрировал вновь. Арсений помедлил, потом, неохотно принял вызов.   - Привет, Арсений, - голос Матвиенко был тихим, понимающим, без обычной насмешливости. - Ты где пропадаешь? Я уже думал, что тебе снегом занесло где-нибудь на выезде из города.   - На набережной, - отозвался Арсений, не отводя взгляда от заснеженной реки.   - На набережной в такой снегопад? Ну ты даёшь. - Сережин голос был лёгким, но с оттенком беспокойства. - Слушай, ну сколько можно? Хватит себя грызть.   - Я её предал, Серж. Я дал ей уйти, нет, я сам ее прогнал - едва слышно произнёс он. - Всё было на мне. Я всё разрушил.   - Арсений, - Матвиенко сделал паузу, - ты не разрушил, ты просто позволил ей идти своим путём. Не нужно приписывать себе такую драму. Она сильная, справится. И ты тоже должен.   Арсений долго молчал, переваривая слова друга. Он знал, что Матвиенко прав, но всё равно чувствовал себя, словно застрял в бесконечном снежном заторе своей жизни.   - Не уверен, что смогу, - тихо сказал он.   - У тебя нет другого выбора, - твёрдо ответил Матвиенко. - Либо ты остаёшься здесь, в этой ловушке своих сожалений, либо двигаешься дальше. Попробуй просто... отпустить. Это единственный способ найти себя, Арсений. Или ищи ее   Арсений не ответил. Взгляд его всё ещё был устремлён в пустоту перед ним, но слова Матвиенко оставили след, заставив его задуматься.   - Ладно, - наконец сказал Арсений, с трудом переводя дыхание. - Может, ты прав. Попробую.   Матвиенко не стал больше ничего говорить, просто молчал, оставляя друга наедине с его мыслями, но оставаясь на линии, как будто своим присутствием поддерживал его.   Через несколько минут они попрощались, и Арсений, отключив телефон, снова посмотрел на зимний пейзаж перед собой. В душе что-то медленно начинало смягчаться, как лёд, подтаивающий под первыми лучами солнца. Может быть, Матвиенко прав, и ему действительно пора отпустить всё это, отпустить Амилию, принять её решение, как бы больно это ни было. Хоть он и сам виноват. НО! Попов не хочет отпускать ее, не хочет    Он глубоко вдохнул морозный воздух, ощутив лёгкое головокружение от свежести. Постояв ещё несколько минут, он наконец повернулся и медленно направился к своей машине. Снегопад стихал, и казалось, что вместе с ним стихает и что-то внутри него. Это был долгий и тяжёлый вечер, но, возможно, первый шаг к тому, чтобы начать заново.    Добравшись до машины, он сел за руль и включил фары, разгоняя мрак вокруг. Теперь дорога казалась чуть менее пустой, и в этом внезапном просветлении он почувствовал слабую, но ощутимую надежду.   Надо было тогда, когда статья только вышло, послушать Матвиенко. Ведь в конечном итоге Сергей Матвиенко был чертовски прав