Часть 1

Три отродья Баала пошли однажды в бар Её решение, все начинается с её решения, она могла бы не нарушать чужого одиночества, угловатого, колючего, неуютного и не подходить ближе, обойти этот стол (за барной стойкой он сидеть не любит, неудобно, на барных стульях он чувствует себя тяжеловозом на жердочке для канарейки); лёгким шагом пройти мимо, сделав вид что не заметила и приняв право остаться отделённым, отдельным. Право человека - его конкретно право, если быть точнее - пить в одиночестве, казалось бы, должно быть неоспоримо. Нечасто они вообще оказывались в обстановке, где это возможно или уместно, но в редких случаях когда случалось - ранее они на это право не посягали. Да, после всего, что произошло с давно ставшего уже пеплом Сарадуша, они по крайней мере сработались, но в такие моменты следует смешать, но не взбалтывать. Цирковое шоу, которое по недоумию называется её соратниками, отдельно, несущие смерть - отдельно. И вишенка сверху. Итак, сцена поставлена, со свойственной сцене скупостью обстановки: душный жаркий вечер, забытая всеми богами таверна в Амкетране, где из посетителей больше мух чем людей, в раскрытое окно видно ворону на пальме - в какой-то момент, когда первый раз их видишь, кажется, что-то в реальности поломалось. Но потом примиряешься и с этим. Он путешествует с Рейлой из Кэндлкипа и её, с позволения сказать, группой. Ворона, громко каркая, сидит на пальме. Что дальше? Является Эльминстер и из большого красного мешка раздает всем подарки (а плохим деткам угольки), говоря хо-хо-хо и снимая красную шляпу? Да в такой исходной обстановке уже, пожалуй, что угодно могло бы произойти. Минск и Викония давно спят, один восстанавливается, вторая, измотанная до предела исцелением плохой, отвратительно сложной травмы колена, когда ей пришлось реконструировать повреждённый рог латерального мениска, отдыхает. Ян - что делает гном, Саревок предпочел бы не знать, но на другом конце таверны прекрасно слышен его бодрый голос, предлагающий наемникам Амкетрана "уникальные инвестиционные возможности". Три к одному, через час там, в том углу, некоего недомерка начнут бить, гном, будучи иллюзионистом, выйдет из драки более-менее неповрежденным, а потом будет витиевато объяснять Рейле, кто и почему пришел к ней на этот раз на разборки. Только две его "сестрицы" вот спустились. Во взгляде, которым он их встречает, густо замешено и "прочь пошли, обе", и признание, что в обществе только мухи дрянное кровавое вино кажется ещё дряннее. Поймав его взгляд, она чуть разворачивается, словно чтобы уйти в сторону, на секунду хмурится, а потом, пересекая помещение, подходит ближе. Садится рядом и, перебирая пальцами по столу, всполохом улыбается, не приглашая улыбнуться в ответ, но и не гася света этой улыбки. - Это звучит как начало анекдота, правда? Три отродья Баала пошли однажды в бар... О, можно сделать из этого частушку. Хорошая такая фраза, звонкая. Она говорит, как это ей свойственно, первое что придет на ум, не объясняя, что её сюда, сейчас, привело и какого, собственно, демона; подчёркнутой веселостью тона спрашивая разрешения остаться. Разрешения не следует, впрочем, и противоположного не следует тоже. - В конце этого анекдота бар сгорел, я уверена, - замечает Имоен, вздыхая и садясь рядом. - Что ж, попрощаемся с баром заранее, - решительно говорит Рейла и кладет на стол обе руки: с разрешением твоим или без, мы остаёмся. - Имми, что мы сегодня пьем? А что, кстати, ты пьешь? Впрочем, она была неправа, это не частушка. Это десять эльфенят. Три отродья Баала пошли однажды в бар. Вот что-то там произошло и их осталось двое. Что именно произошло, почему, для чего их потом осталось двое и что теперь с этим делать, это они выяснят позже. Душным, жарким, прокуренным вечером в таверне Амкетрана, когда, как это принято говорить, ничто не предвещало - трое или все же двое, смотря как посчитать, отродий Баала оказываются за одним столом в соседстве столь же своеобразном, как малоуместна ворона на пальме, но один не послал их ко всем демонам под хвост, а вторая и третья решили - да кто их знает что. Но все же остались. Сев, они переглядываются, ведут взглядами молчаливый, но понятный обеим короткий спор, Рейла и её желания, разобраться в которых невозможно, побеждает в этом бессловесном споре здравое предложение Имми не трогать то, что потом вонять не будет; и они обе остаются. - Что, правда?! - возмущается Имоен, оглядывая его бокал. - Кровавое вино? Ты собрался пить кровавое вино, которое сюда завозят втридорога и дерьмо? Ты даже напитки выбираешь, чтобы они образу твоему подходили? Я бы поняла шоты дварфийского... - Нет, дварфийский виски пить в одиночестве, это же кем надо быть, - говорит со смешком Рейла. - И вообще, машинное очищение спиртов и дистилляты - это к гномам, если уж мы идём по высокому градусу, то пусть будет гномья водка. Я читала мемуары одного гнома и он рассказывал, что так-то неважно, на чем ты настоял спирт, хоть на козьих какашках, но тройное очищение... - Ты, пожалуйста, сама потом дивный нектар тройного очищения на козьих какашках дегустируй, - не выдерживая, смеётся Имоен. - И мы с тобой не в герцогских погребах, чтобы выбирать... Здоровяк, ты же разузнал, что тут вообще есть? Панибратское здоровяк – лучшее, на чем смогла остановиться Имоен. Братец, язвительный и злобный был вначале, потом - Саревок, теперь, когда она храбрится и делает вид, что между ними всеми всё гладко и когда три отродья Баала пошли однажды в бар, у бара есть шанс устоять - теперь очередь здоровяка. - Дерьмо, называющееся красным сухим, дерьмо, называющееся элем, и дерьмо, называющееся пивом. И игристое. - ...дерьмовое, мы поняли, - улыбается Рейла. - Я пойду узнаю, твое ворчание было малоинформативно, - закатывает глаза Имми - С чего ты взяла, что я нуждаюсь в вашем обществе, - дежурно огрызается Саревок, впрочем, без нажима. Муха ползет и приглашает, перебирая крыльями, остаться вдвоем - ну вот что могут вместе делать Саревок Анчев и муха вдвоем в прокуренный тишине бара, то и будут делать. Заливать жаркий вечер дерьмовым красным сухим, вот что. - Наоборот, - говорит недоразумение, - называющееся колдуньей. - Это же к тебе вопрос. Составишь компанию мне и Имми? Проверим, устоит ли бар в конце этого анекдота. Хороший манипулятор, сильный лидер и прирожденный дипломат - разные вещи. Сама пришла, сама села рядом и сама же легко вывернула ситуацию наизнанку: открыты остаются все двери, можно согласиться и одолжение будет сделано им обеим, а не ему, можно отказаться. Ни в одной из опций нет нажима. - Он не сгорит, он провалится прямиком в Бездну, - отвечает ей Саревок. - Что ж, значит, продолжим кутить в Бездне, - пожимает плечами, улыбаясь, колдунья. - Так, гномья водка есть, - объявляет, вернувшись, Имоен. - И вино есть, вроде ничего. Коктейли в таком месте пить не станем, недольют и дрянью какой ещё разбавят. - Будем прививать тебе хороший вкус, - резюмирует Рейла. - И вообще, я знаю чем мы займёмся. Имми, давай? - Я тебе обещаю, сестрёнка, вот зуб даю, ничем хорошим это не закончится, - вздыхает снова Имоен. - Но давай попробуем. Хороший вкус в понимании его якобы сестриц означает, в первую очередь, сладкое белое вино - женщины, что с них взять. Особенно Рейла, которая пить не умеет вовсе, становясь с первого же глотка румяной, улыбчивой даже по своим меркам. До абсурдной бессмыслицы беззащитное создание, тощая, маленькая, с руками из жопы и не умеющая даже по карте ориентироваться. Если не знать, что она колдунья. Если знать... Все равно абсурдно хрупкое создание, но дар их нечасто любит тех, кто румян, свеж и пышет здоровьем; стеклянная пушка, антитеза сама себе: могущественная слабачка. За которой он следует. Он, который вел армии. Следует. Бутылка эльфьего сладкого вина (помои, только и толку что женщин поить) занимает свое место на столе, а рядом с ней примостились 8 рюмок гномьей водки. Аквавиты на какашках не нашлось, к сожалению или к счастью, вот что подошло бы к их посиделкам, так это спирт, настоявшийся на козьих отходах жизнедеятельности, приходится обойтись обычной, на зерне, хоть и пристойной гномьей возгонки водкой. - Правила, - напоминает Имоен. - Раз уж решили. - Точно, - говорит Рейла. - Так вот, правила такие, это для начала: с каждого по истории. Кто первый дойдет до тяжёлого детства или любых иных трагических событий, тот забирает две рюмки водки. Пропуск своей очереди - это тоже водка. - В общем, правила простые, - подытоживает она, - можно пить и рассказывать смешные истории, или и то, и другое, или по отдельности. Саревок её, недоразумение, которое меняет шкуру на колдунью, не-ненавидит. Ненавидеть её оказалось, в конечном итоге, невозможно - иное оказалось невозможным тоже. Не-ненавидеть - это не противоположность ненависти, это отдельное чувство; чувство полнотелое, почти овеществленное, объемное, густое и - словам более понятным неподвластное. - Я начну. Имми, я рассказывала тебе, как мы попали в Спеллхолд? - Ты собралась напиться первой? - Нет, поверь мне, это хорошая история. Представь. Мы только высадились с корабля, я пыталась снова привыкнуть к тому что земля твердая и не колышется, Саймон оказался предателем - обожаю этого человека и его дар меня подставлять. Не смотри на меня так, Имми. Это восхитительный черта. Так вот, и мы потихоньку шли куда-то, ээ, я не помню куда, и тут стоит дом, дверь открыта, а у входа трое охранников курят. Ян к ним сразу и пошел, начал продавать им свой чудо-арбалет, вы знаете Яна... Саревок её, могущественную слабачку, не-ненавидит. Не-ненавидит обоюдоостро, искренне, с попеременно то клокотанием булькающего в котле кипятка, когда пузыри на поверхности вскипают и лопаются, обдавая брызгами, лопаются и снова вскипают, то с горечью оседающего на дне осадка, когда все кипящее уже остыло, расслоилось на фракции и теперь только мерно дышит паром. Не-ненавидит что она хороший рассказчик, не-ненавидит кривящую уголок рта усмешку, не-ненавидит что сравнивая общество "сестриц" и жирной мухи, сказал бы: оставайтесь. Особенно ты, оставайся. - Я удивлен, что твой гном ещё жив, учитывая что его хочется отправить в Бездну, едва он откроет рот. - Я думаю, именно поэтому он такой хороший иллюзионист, - усмехается Рейла. - Это его способ выживания. Так вот, пока он расписывал охранникам арбалет, Бу почему-то решил забежать в эту открытую дверь, так что следом кинулся и Минск. Я, естественно, побежала за ними. Следом охранники, следом Ян, можешь себе представить... - Цирковая выставка уродов. Не то чтобы её группа и впрямь заслуживала лучшего определения: рейнджер, которого слишком часто били по голове, Ян Янсен (как этот гном ещё жив, загадка), Имоен и дроу на закуску. Они переругиваются, болтают, шутят, производя чрезвычайно много шума где бы не оказались, они щекочут хомячьи щёчки и состязаются в анекдотах; гном делает вид, что флиртует с дроу и безумие этой идеи дроу забавляет, в карманном её плане Рейла с Имоен как-то красили коготки импу - и казалось бы, из Бездны он попал снова в Бездну, только другую, специально предназначенную для умалишённых... Только это заведение для умалишённых на выезде способно противостоять армии. Переключая регистр легко, этот приют для безумцев на выгуле умеет и может быть людьми опасными, и можно было бы сказать, что их внешняя безобидность - это удобная маска, но что здесь маскируется подо что, кто бы разобрался. И Рейла всех их, вот именно их, подобрала намеренно. Как-то сказала: ты совсем ничего не понял, Саревок. Знаешь почему именно они все - моя группа, и намного больше, чем случайное соседство случайных людей, и всегда так будет? Им ничего от меня не нужно, только я сама. И мне от них нужны только они. Это наивная идея - всем что-то нужно друг от друга, так устроен мир, ничто не бесплатно; никому не нужен ты ради тебя, о нет, эту истину тебе, наивная дурочка, следовало бы выучить раньше, впрочем, возможно именно поэтому она собрала вокруг себя не разумных людей, а безумцев. Им действительно ничего от колдуньи, кроме неё самой, не нужно. Им нужны её босые ноги, примостившие на краешке стола, её улыбки, её тонкие пальцы, искренность, которую она умеет использовать против тебя же, как одновременно меч и щит, искренностью загоняя тебя в угол - и ей самой кроме них самих ничего от них не нужно. Их слова и их молчание, их объятия и их привычки, каждую из которых она выучила и хранит в памяти, дорожа ими больше любого из бесценных предметов их снаряжения; подстригает Минску ногти (сам он на правой руке не может) и знает любимые цвета Виконии и тайную слабость гнома к сентиментальным байкам, где всё заканчивается счастливым браком, и озабоченность сестры прыщами, едва ли не большую чем их предназначением, а у Имоен капризная кожа, к высыпаниям склонная, и поди найди при их образе жизни возможность лишний раз умыться. Готовность принять в этот нетребовательный круг, где от тебя кроме тебя самого ничего и не нужно, это основное что он с такой ненавистью к этому факту не-ненавидит. - Очень громкая цирковая выставка, поверь мне. Следом пошла Викония, громко высказывая все что она о нас думает, шум, гам, грохот, кто-то споткнулся о стулья, охранники матерятся... И тут выходит, собственно, хозяин дома. Как я уже потом в ходе разговора узнала, главный среди местных пиратов. Как называется главный пират? - Они сами себя обычно любят называть «лорд», компенсируют пафосностью то что они просто непросыхающие бандиты. - Человек, говоривший о самом себе в третьем лице, господин "Саревок не будет побежден", лишён права осуждать чужую пафосность, - хохочет Имоен. - Рейла, я представляю... - Нет, - отвечает Рейда, сама смеясь. - Нет, правда, не представляешь. И пока он пытался выяснить, и весьма сердито, что происходит, Минск начал его расспрашивать что он за пират такой, где деревянная нога, где шляпа... - Если это история о том как ты оказалась в сумасшедшем доме, то я только удивлен, как ты не оказалась там раньше. - По редкому совпадению мне очень нужно было в сумасшедший дом, так что все отлично сложилось. - Зачтено, - соглашается Имоен. - Ну что. Давай, здоровяк. Выбирай, история или гномья водка. Две первые рюмки Саревок пододвигает к себе молча. Вторые две тоже. Впрочем... Впрочем. Это эльфье сладкое, это гномья водка, это долгое пребывание среди сумасшедших идиотов; так получается, что у троих, которые должны бы соседством своим разрушить бар до основания, вечер выходит вполне себе сносным; да и он напиваться, особенно в их обществе, пока не желает; так получилось, что он - вопреки собственным ожиданиям в том числе - выбирает слова, а не третьи подряд две рюмки водки. Возможно, стоит единожды в этом выборе - уйти или остаться- ошибиться (оказаться правым?), потом только и останется что пожимать плечами: так уж получилось. - А ты небезнадежен, - признает, все ещё смеясь, Имми. - Это правда было? - уточняет Рейла, глядя на Саревока с любопытством. - Ты и правда ей искал шиньоны? Взгляд её не был удивлённым - удивление было бы оскорбительно, но в её взгляде светилось только открытое, прозрачное любопытство. Ведь люди, люди состоят из совсем иного материала нежели картонные декорации, людей, если повернуть бочком или свет иначе упадет, можно увидеть и под совсем иным углом. И значит и тебя, даже тебя можно совместить со смешными историями про барышню и потерянные шиньоны, и к тебе они прирастут, вот здесь, вот так, придавая тебе... Объема? Есть такая штука, она называется тессеракт. Это куб, обернутый в куб, разворачивающийся в куб. Куб в четырехмерном пространстве. И нет в нем понятных и простых дихотомий, вверх-вниз, добро-зло, право-лево, никогда не знаешь, с какой стороны ты окажешься, выйдя в дверь; и возможно, люди устроены схоже. Бродишь по граням тессеракта и умственно отсталый рейнджер, говорящий с хомяком, оборачивается берсерком, а останавливающая мановением ладони время колдунья снимает с себя всё могущество, как маскарадное платье, оставляет босую девчонку, которая со своим болтливым гномом поет похабные куплеты про шамана, козу, волка и капусту (где, что и в какой последовательности оказалось - весь этой песенки, с позволения сказать, сюжет); вместо дихотомий - пространство нелинейное, не расчерченное координатами. Пытаешься нащупать направление, сложить в известную тебе фигуру, но тессеракт где-то далеко за пределами такой банальности как "понятный": и ты ждёшь найти очередные истории о дурной крови, одержимости или жажде власти, но выходишь туда, где барышня, незадачливый муж, молодой её любовник - едва ли не первая из его побед на этом фронте - и потерянные шиньоны. Мгновение, мимолётное, неожиданное, когда двое встречаются в центре тессеракта, без малейшего представления как они сюда вышли и как выйти обратно; молодой любовник красивой светской дамы, которому вместо горничной приходится вплетать ей шиньоны, и рыжая девчонка, которая объясняла своему битому головой об дерево рейнджеру, что пирату не обязательно иметь попугая и шляпу. Как совместить несовместимое, как соединить эти невозможные, противоречащие друг другу грани в обычном пространстве, трехмерном? Кто бы знал, тот или математик, или работает в сумасшедшем доме. Возможно, именно это он не-ненавидит сильнее, чем все остальное. Как сам рядом с нею оказываешься в той точке, где рассказываешь своим ебнутым сестрицам про шиньоны. - Альтернативой было бы положить на её туалетный столик голову её мужа, а я не хотел лишней суеты. К тому же, её муж ещё представлял некоторую пользу. - Даже самую смешную историю ты способен испортить, - вздыхает Имоен. - По крайней мере, он же не рассказывает нам обо всех несчастных мужьях, которые ему не были полезны. - Я как правило не связываюсь с замужними, - неведомо зачем возражает Саревок. - Возни много, и я достаточно разбираюсь в женщинах, чтобы... - В женщинах? - фыркает Рейла. - Ты, разбираешься в женщинах? Что ты перетрахал каждое дупло в лесу, включая осиное гнездо, в это я готова поверить. А понимать ты в женщинах не понимаешь ни-че-го. - И что же в вас такого сложного нужно понимать? Женщины, - и язвительность этого слова предвещает дальнейшую речь, но Имоен его прерывает. - Не хочу больше слушать! – зажимает уши Имоен. - Рейла, давай ты. - Снова я? - колдунья, наполнив свой бокал вином, снова задумывается. - Хочешь историю про Минска, Бу, пожилого паладина и проститутку? Это пьеса-моралите, а ещё очень смешно. И у неё очень добрый конец. - О боги, - Имоен поднимает брови, но улыбки сдержать не может. - Это наш извращенец-братец тебя на странный лад настраивает - Нет, - возражает Рейла. - Это милая история, правда. Она в конце стала актрисой, кстати. - Я искренне надеюсь, что ты выберешь водку, Рейла, - кривится Саревок. - Да и к тому же большинство актрис просто шлюхи и есть. - Фу, - комментирует Рейла. – Я, между прочим, в театре в Аскатле жила какое-то время и поверь мне, актеры и актрисы очень милые люди. - Что ты-то делала в театре? Рейла сидит, как обычно сняв обувь и закинув босые ступни на край стола. Сидеть вот так, закинув на стол ступни и чуть покачиваясь на задних ножках стула, она любит, хоть и частенько это заканчивается падением и Рейлы, и стула. Одно падает с грохотом, вторая - с хохотом, шум и суматоха поднимаются вихрем и быстро укладываются, когда колдунья выныривает, потирая очередной синяк. Могучая дочь Баала. Жила в театре. Не умеет пить. Вечно пытается положить на стол ступни. Вечно падает вместе со стулом. Та, блядь, которая его убила. Можно бы сказать "победила" или, скажем, вспомнить что и воскресила тоже, но хочется сказать вот так: не-ет, именно убила. Слово это должно намеренно растравлять старые раны; разумные существа, между прочим, поджившее не ковыряют, но не ковырять невозможно, словно демоны тебя под руку дёргают, пока снова не доберешься до мяса не остановиться, сидишь и сдираешь, подколупывая ногтем и прекрасно зная, что снова раздирать не нужно; слово это должно жалить ядом; но от него лишь не-ненависть эта становится ещё противнее. Тессеракт делает поворот сам в себя, загибаясь совсем уж невообразимыми углами, и колдуньи, которая его убила, качающийся стул он ловит рукой, когда она вот-вот вместе с ним рухнет. - Я там жила, говорю же, - невозмутимо пожимает плечами Рейла. - Так уж вышло, что я какое-то время была совладелицей театра и долго искала, кому бы его продать. Актеры - милейшие люди. Пьют иногда многовато и матерятся как стадо нетрезвых коней, но в остальном просто шикарные. - Мы услышим про Хаэр’Далиса? - Нет, - отрезает Рейла. Хаэр’Далис – это Саревок уже выяснил давно - был бард. И любовник Рейлы. Наверняка ведь эльф. Косички друг другу заплетали и юбочки поправляли, и что там ещё делают барды и эльфы, и в особенности эльфийские барды, она бы ещё евнуха себе выбрала в любовники. Это закономерное раздражение не имеет подтекста, и мало всего что и без того тебя намертво запутывает в выводах и направлениях (выходил вправо, а вышел влево, только уже вверх ногами), так и ещё и про её любовника, эльфа и барда, и, что ещё хуже, эльфийского барда и какие там косички они друг другу с этим бесполезным курсом дерьма заплетали, он и хотел бы, и не хотел бы слышать. ...на четвертом круге гномью водку заменяют на арак. На пятом - истории начинает рассказывать Имоен. На шестом - Рейла, встрепенувшись, говорит, что они как хотят, а она пошла на воздух. Потому что сегодня же в Амкетране цирк, и все могут делать что хотят, а она идёт смотреть, что там за цирк приехал. Хочешь посмотреть на цирк, посмотри в зеркало, колдунья. Имоен, откинувшись на стуле, прикрывает глаза, готовясь встать, потому что кто-то же за ней должен присмотреть (если не присмотреть, итогом может стать всё что угодно, от "я нашла лича, мы немного... не сошлись во мнениях", после которого она будет раздавать свитки и амулеты, а Викония - снимать с нее, матерясь, проклятия, до "всё хорошо, я не под забором ночевала, просто нашла книжную лавку"; всё что угодно, так привыкаешь к тому, к чему по определению привыкнуть невозможно) но Саревок делает короткий жест - я сам пойду. Почему? Предположим, потому что хочется выйти на воздух, размять ноги. На воздухе, не на воздухе, здесь так жарко, что разница почти неощутима; духота разлита вокруг, ветер не разгоняет её, лишь подчеркивает, принося откуда-то издалека запахи сухой травы и дыма; выйдя из таверны, она какое-то время просто стоит, глядя как над горами, вдали небо зажигает первую звезду. Которая скорее всего никакая не звезда, а вполне планета. В кои-то веки тиха, нехарактерно молчалива. Сначала казалось, поймёшь логику её действий - и поймёшь, как обернуть ситуацию в свою пользу. Если она не стремится к тем же амбициям, что и он, то чего она хочет? Если может убивать драконов, для чего сводит свою жизнь к этой группе недоумков, умственно отсталых рейнджеров и сестриц с сомнительным чувством юмора? Потом - что если всё-таки понять, разгадать кто из двоих, идиотка или колдунья маскируется под кого и зачем, как они (обе, две, одна) сосуществуют в неотделимой дуальности; в чем все же логика её существования и почему это существование продолжается там, где давно должно было прерваться, то вместе с этим поймёшь и нечто иное. Словно распутав эту загадку, приблизишься к разгадке и более высокого рода, к ответу на вопрос, который и сам себе сформулировать не можешь - или к тому чтобы понять, что за вопрос засел у тебя занозой под кожей. Потом, потеряв даже просто понимание, а что за загадка тебя мучит, какого ты ждёшь ответа, заблудившись в дефинициях, мнениях, ответах без вопросов и вопросах, которые никто не задал, остаёшься наедине с той, которой надо было свернуть шею, от которой надо было уйти, пока была возможность, остаёшься - незаметно растеряв все "зачем", словно мелочь из кармана. Колдунья первым делом обзаводится медовыми шариками: это орехи а меду, угощение сладкое настолько, что сводит зубы (она, разумеется, предлагает попробовать тоже, сказав, что если он никогда не будет пробовать новую еду, так и не узнает какая она вкус) а потом внимание её переключается на... Дерево. Казалось бы, в мире полно вещей, на которые люди их мерки и масштаба внимание не обращают - и список этот начинается (должен начинаться) с деревьев. На дереве этом - шум, гам, суматоха: из растущих вокруг низкорослых не то апельсиновых деревьев, не то померанцев одно, самое высокое, облюбовали птицы. Шум и гам нарастает постепенно, неуклонно, пока, кажется, все окрестные голуби не слетелись именно сюда, на одно дерево, пока чириканье не начинает быть настолько многоголосо-громким, что заглушает даже звуки приехавшего цирка. Думаешь невольно, во-первых, что это за птицы, голуби что ли, но тогда почему чириканье почти воробьиное, во-вторых, да с каких пор виды птиц вообще стали врываться во внимание, в-третьих, что сумасшествие заразно, передается воздушно-капельным путем и предотвратить это невозможно... - Мы нашли чирикающее дерево, - смеётся Рейла. - Главная местная достопримечательность, ради одного этого стоило приезжать в этот Амкетран. Зачем, для чего, почему, все вопросы эти закономерны, логичны - и не отвечают, каким образом мир вокруг извернулся таким кульбитом, жизнь его совершила прыжок и вывернулась наизнанку, так что Саревок Анчев смотрит в компании своей убийцы - и своею рукой почти убитой - на чирикающее дерево. Надо было выбрать ту муху, надо было заставить её уйти или уйти самому, и неужели после его жизни и после Бездны единственное, что остаётся найти это чирикающие деревья? Когда ему в своей жизни вообще доводилось замечать, хотя бы замечать весь этот мусор, и медовые ее орехи, и птиц, и деревья? - Это моё ergo sum, - говорит ему Рейла. - Не только дерево, а вообще всё. И мои, я имею в виду, Имми, Минска и остальных, и все эти истории, и эти вот шарики в меду, и цирк, и даже Цеспенар. Не смотрит ему в лицо, запрокинув голову, говорит без единого намерения залезть в душу, не сняв ботинки, и не для того чтобы вызвать его на откровенность. Нет, говорит, чтобы сказать и возможно поэтому Саревок молчит в ответ. Чирикающее дерево. Темные, непроницаемо черные небеса с круглой, жёлтой монеточкой луны. Здесь она не любит небосвода, а может, просто ленива: едва поднявшись над невысокими горами, оглядывает мир и тут же закатывается обратно, не плывет по небу неспешно, как на севере, а лишь подмигнув, уходит снова туда где темень. Липкие от меда пальцы и губы, к которым льнут волосы; сухой, горячий ветер, который несёт пыль и песок в хороводе танца над землёй. Два человека, стоящих плечом к плечу, молодая женщина, у которой вместо красоты - листья острота черт и подвижная живая мимика молодит её и без того чуть детское лицо, и мрачный тип, которого все принимают за наемника. Есть здесь, сейчас, Несущий Смерть и колдунья и дочь Баала? Или они отстали, потерялись где-то, может, их вообще забыли под столом, словно зонтик? Надо будет забрать. (Потом, потом, потом, не сейчас. Не торопись, заберём потом.) Тот самый вопрос, который так и не был задан, на который он все же получит ответ, хотя и не уверен что ещё хочет. - Я когда была ещё в Кэндлкипе, думала: где-то там, снаружи, есть весь мир и я, вот вся я, найдусь где-то там, за воротами. Так, чтобы вся я, и мои локти, и кончики пальцев, все-все, будет на своем месте. А потом... Потом для меня нашлось только два слова. Я колдунья. Я дитя Баала. Рейда вздыхает, порывисто, зло и поворачивает к нему голову. Его глаза когда-то светились. Её - блестят. Зеркальная, блестящая поверхность взгляда её разбрызгивает искры и сполохи; и в отличие от золотого, ровного света, этот искрящийся блеск - не наследие бога. Это - только её. - И это... Это же нечестно! Я не хочу быть двумя словами! - Ты и есть, - с нажимом говорит ей Саревок, - ты и есть колдунья. И отродье Баала. Ты не можешь от этого сбежать, и прекрати... - Я не хочу сбегать, - отвечает Рейла. - Дело не в сбежать. Ты так говоришь, как будто всё только А или только Б. Вообще, главная твоя беда в радикальности подхода ко всему, но не будем. Хорошо, просто представь, вот трах-барабах, тебя раз и телепортировало - сам выбери куда. Деньги все твои при тебе. Вокруг - ни одного врага. И меч у тебя отобрали. У тебя нет ни одной "судьбоносной" задачи. Иии? Ты бы знал, что дальше? Она смотрит ему в лицо требовательно, но не ждёт ответа. А что, есть, может быть на такое ответ?! Кроме - тебе за такие вопросы язык не отрезать?! Трах-барабах. И ты стоишь, а кусок тебя самого содрали с тебя словно корку над едва поджившей раной; сняли болезненным рывком струп, слой мертвой свернувшейся крови, отживших свое тканей, гноя; спрессованный слой мертвого, из которого потом родится живое; а ведь если корку эту содрать слишком рано, когда под ней ещё не выросла новая кожа, розовенькая, мягонькая, прямо видно по ней - вновь родившаяся, будет опять болеть и мокнуть бесконечно, течь сукровицей, а если запустить то и гноем, а потом чуть подсыхать и снова сходить хлопьями, темнеть, становиться падалью, так что теперь - раз уж эту корку ободрал по недомыслию - зажить, обрасти новой кожей этот кусок мокнущего мяса, бывшей жизни, будущей падали уже не может. Кто бы знал, что с этим делать дальше? Медики предлагают иссечь, хирургически очищая, заново пройтись острым, холодным, болезненным прямо по этому мясу, по тканям не вполне живым, но и не вполне мертвым. Иссечь по краю живой ткани, чтобы снова - через запекшуюся корку крови или через стянутые швом края как-то, когда-то, наконец исцелиться. - А мне иногда кажется, я... я бы потерялась. Растворилась, как конфетка за щекой. Словно вот все эти колдунья, отродье, это точно есть, а всего остального нет. Ты сам знаешь, как всё это, - она неопределенно ведёт рукой, подразумевая под коротким этим словом известное обоим, свойственное обоим: и убитые тобой драконы, и ясность своего предназначения, кажущегося единственно возможным, и принятие этих двух слов как своей единственно верной природы, и яркость, вещественную и кристально яркую осмысленность, после которой остается дыра такой глубины, что заполнить её невозможно. - Как всё это со временем кажется вообще единственным что есть ты. Потому что все остальное не такое яркое, на контрасте. Кажется, правда. А когда всё живущее в тебе, что она уместила в короткое "это", ушло, вот тогда-то ты весь - истекающая гноем и гневом некротическая, незаживающая рана. - И поэтому, я ещё давно решила, что я буду - всё! Пойду сначала направо, потом налево, главное, пойду везде и буду делать всё подряд и мне будет как-то, а не никак. Вот сейчас я стою и моей руке липко, и мои ноги гудят, и дерево это чирикает, и вот здесь, сейчас, я ведь есть. - Следовательно, существую, - добавляет она. И берет этой липкой, медовой рукой, его за руку. Маленькая ладонь, горячая и вся липкая и грязная, да она ещё и тыльной стороной сопли свои, мать его, две минуты назад вытерла, в большой и шершавой. Такое маленькое прикосновение, простое и прозрачное: за таким не стоит вообще ничего, ни намерения, ни намека. Только желание взять тебя за руку. Зачем, колдунья? Для чего? Забери эту руку, не суй её мне, забери, все демоны тебя дери по очереди и в самых извращённых позах, чтобы не казалось, что моя рука - хорошее для твоей липкой ладони место. Зачем она мне? - И что бы ты делала, Рейла, если бы, как ты говоришь, пошла налево, потом направо, и... Ничего не нашла? Если там нет того, что ты искала? Или иначе - чего-то что стоило бы искать? Его голос набирает силу, слова выплевываются, выблевываются как сгустки, тяжело, злобно. - Если бы все вокруг тебя казалось нестоящим того чтобы… Чтобы вообще называться жизнью. Чтобы снова заполнить тебя чем-то хотя бы вполовину настолько ярким и ясным. Блестящие ореховые глаза смотрят прямо на него. Есть взгляд когда кажется, собеседник что-то в тебе ищет - что раздражает этой дурацкой попыткой высмотреть в тебе что-то чего уже нет - а есть совсем иной. Словно уже нашла. Что, колдунья? Расскажи, пусть хотя бы один из нас двоих будет понимать. - Я понятия не имею что я ищу, поэтому не смогла бы сказать, есть оно или нет, - задумчиво отвечает маленькая рыжая пьянь. - И что-то же точно бы там было. Ну так же не бывает, чтобы совсем ничего. Может, там бы тоже медовые шарики продавали, а медовые шарики - это уже больше чем ничего. - Их готовят прямо на улице, этот с позволения сказать повар даже рук не моет никогда и я видел как он пальцы облизнул, и если ты завтра будешь весь день блевать, то виновата только твоя глупость. - Вот видишь, - смеётся Рейла. - Я люблю медовые шарики, это чирикающее дерево смешное, а завтра я с некоторой вероятностью буду блевать. И всё это про меня. - И тебе этого достаточно? Что, вот этого - достаточно?! Злой, злой у него тон и голос тоже злой: для чего человеку-струпу медовые шарики?! Всё, и это всё что ты мне предложишь? Да забери их к демону, в жопу себе засунь, мне не нужно, а то что было нужно уже прошло, не вернётся, а нового нет - оттого-то рвется звериный, бессловесный рык из горла, рокотание бездны, рев пустоты, пожирающей тебя как стервятники. Рокота бездны Рейла не боится. Идиотка, которая верит, что можно истории про рейнджера, паладина, проститутку и хомяка, липкие медовые шарики, чрезмерно сладкие и свои лёгкие слова противопоставить рокоту бездны. И бездна отступит, свернётся в клубок, давая место... Чему? Чему-то. Рейла обнимает его сзади руками, пристроив лицо между лопаток. - Нет, - качает головой она. И лица не видно, да он и не хочет видеть. Ни блеска глаз, ни выражения лица, ни беспомощно-детской её подвижной мимики, - мне вообще быстро наскучивают игрушки. Но потом я пойду направо и там будет что-то ещё, чего будет достаточно для следующего сейчас, а потом... Потом налево. Или не убирай уже свои руки. Оставь тогда уж здесь - дыхание где-то между лопаток и лёгкое кольцо рук вокруг торса, такое не пытается ограничить, удержать, не сможет, если и попробовала бы, но и пробовать не станет; смыкается вокруг лишь чтобы быть рядом. Ничего не требуя. Ничего не ожидая. - Вот посмотри на этих птиц, - говорит её голос, глуше из-за того, что голову она к его спине прижимает. - Они же очень мало живут, птицы. Эти на голубей похожи, а голуби года три живут, по крайней мере у нас, на севере. И яйца их хищники едят, и птенцы у них выпадают из гнезда, и потом доживёт до взрослого оперения 1 из 10, а сами они через два года все уже будут мертвые, но ведь всё равно. Посмотри, не стой столбом! Они же все равно там, прыгают, чирикают, в их головы ни единой мысли не помещается, а они все равно есть. Посмотри сколько их и им все равно, что там будет завтра, они просто чирикают, потому что не могут не чирикать. Забери - или оставь? - свои лёгкие тонкие руки, и эти комки перьев, что прыгают по веткам, на которые мы неведомо зачем смотрим, забери невесомое свое дыхание, забери острый подбородок, неудобно упирающийся в спину, забери тепло своего тела, не приноси мне эту нетребовательность твоих жестов. Оставь - или забери, забери, забери, зачем оно мне?! - это смутное ощущение, что любой кроме тебя говорил бы о добре и зле, выдавливал одно за одним эти блевотные слова о свободе и искуплении ошибок, а ты, ты будешь отпускать с губ, словно мыльные пузыри, что-то о птицах и медовых шариках - и это сплошь идиотизм, не имеющая значения глупость. И все же о них, в отличие от добра и зла, смысла и бессмыслицы, говорить с тобою возможно. Уйди, исчезни, останься и прижмись ближе. - Единственное ergo sum, какое я могу придумать, это чик-чирик. У меня же больше ничего нет, совсем ничего. Но я буду, я буду и всё тут, хотя бы из чистого упрямства и шарики свои медовые все равно куплю. Всё равно, - она, кажется, всхлипывает, с пьяных глаз легко впав в слезливость. И рыжая пьянь вытирает об его рубашку сопли, водя по его спине носом. Блядь, дожили. - И всё, Рейла? Тебе хоть саму себя удается убедить, что именно этого ты хочешь? - Я хочу вообще всего. Чего-нибудь. Чего угодно. Чего-то. Но чтобы в процессе знать, что я существую. И поэтому я могу идти куда угодно и делать что угодно и всё равно получится, что я иду ровно туда куда хочу. И мне там понравится. Или нет. Я ещё не знаю. Оставь свои ладони и сама останься, здесь, под аккомпанемент птиц, что пытаются истошно обчирикать мир, говоря ему - послушай нас, мы здесь, мы есть, пока ещё есть, живы, живы, живы, - и будет казаться что можно и впрямь вот так скинуть на мгновение с себя всё и больше чем всё, так, что от тебя только и остается что спина, чувствующая тепло дыхания, и одна ладонь, та которая теперь тоже липкая, а шум в голове (а вот это - гномья водка) кажется похожим на дыхание моря, вдох-выывдох, вдох-выывдох, а наверху плывут звезды, процарапывая в облаках дыры, остробокие кристаллики над темным океаном неба. Вдыхаешь, вспоминая вдруг этим что у тебя есть лёгкие и они дышат и две ступни, а они стоят на земле, и это такие простые, очень простые факты о тебе и высшего – как, впрочем, и низшего - смысла в них нет; и так как было раньше, когда полнокровностью бытия собой плавило, кажется, даже кости, когда мир был познаваем как траектория полета стрелы, по которой можно рваться вперёд, напрягая все жилы, когда не казалось, что пустота стоит за спиной, облизывая твои пятки и ничего из того что тебе известно уже не сможет её заполнить, вот так уже никогда не будет. И будущее не представить, не ухватить его скользкий хвост как бы ни пытался, остаётся не-ненавидеть ту, которой следовало бы свернуть шею когда ещё был шанс, а не подпускать себе за спину, обжигать кожу лопаток дыханием и пятнать рубашку соплями; не-ненавидеть, чувствуя как одиночество и отступает, и становится угловатее и острее одновременно, а всё это только ещё сильнее злит и мечешься как зверь с занозой в лапе, но лёгкие эти все же дышат, сдуваясь и раздуваясь, как кузнечные меха, снова и снова, раз за разом... Они сдувались и раздувались, и сжимались, и расправлялись снова и когда в кузне горел огонь - не чета любому, обычному, кухонному; огонь в кузне горяч так, что и находиться рядом с ним нестерпимо; сдувались и раздувались чтобы пламя разгоралось жарче, освещая доброе и злое; всполохи алые, багряные, оранжевые, все цвета лавы что плавит даже камни, они вздымались вверх, опускались вниз, когда вокруг стучало, гремело, скрежетало, оглушая этой какофонией металлических звуков; сжимались и разжимались, превращая воздух в дыхание, когда податливое, мягкое, выплавлялось в твердую стальную сердцевину и острую, зеркально-отточенную кромку лезвия. И среди погасшего огня, что уже превратился в пепел, только угли тлеют светом красноватым, злым, тлеют огоньком в глубине черной обожжённой корки, в пустоте безвременья, в тишине, которую больше уже никогда не прервёт этот грохот, и звон, и скрежет, вдруг снова они; уже не вздымая пламя вуалью, вверх, вверх, до небес и ещё выше, но лишь гоняя пепел в помещении заброшенном и стылом снова они - сжимаются и разжимаются, вдох и выдоох, и снова вдооох, и снова выдох. В дрожащем мареве около факелов мелькают мошки, приближаясь к огню - и сгорают, вьются вокруг и толпа где-то там чуть в отдалении хохочет, смеются дети; им всем много не надо, приезд заезжего бродячего цирка уже событие, и главный, если вдуматься, недостаток этих разговоров о глупостях - то как искренни глупости, априори. Оставайся, раз уж подошла так близко, Рейла. Или уходи и забери мыльные пузыри слов и углы своего остренького, лисьего лица, и свою - до дна, до последней капли, - откровенность, и схожесть и несхожесть забери с собою тоже. Сожги потом как жгут листву, а потом развей этот пепел по ветру. Выйти из недавящего, нетребовательного объятия, стряхнуть руки, разрушить эти дрожащие мосты, сделанные из материала легче воздуха, что без спроса навелись между ними было бы просто; просто и ещё проще оборвать намеренной грубостью эти нити, впрочем, просто и стоять молча, давая этим молчанием ей знать, что он понимает. Способен принять или нет, этого не знает и сам, но понимать - понимает. Способность говорит чикчирик, то чикчирик что есть попытка докричать до самого же себя, что ты ещё существуешь, сродни очевидно психической болезни, её не приобретают, с нею рождаются и эта идиотка родилась, а можно ли таким стать да и стоит ли - неизвестно. - А ты станешь с пузиком, - вдруг резюмирует колдунья, снова шмыгнув носом. И размыкая кольцо своих лёгких, костлявых рук отходит на шаг вбок и смеётся. - Если продолжить эту идею, что тебя куда-то в мирную обстановку поместить... Ты там станешь с пузиком. Такие вещи очень быстро с людьми происходят, когда они перестают заточенными кусками металла дни напролет махать. Будут говорить, вот этот здоровенный мужик с пузиком... Будешь очень уютно выглядеть, кстати. С каким ко всем демонам пузиком, спросите? Ни с каким! Ни с каким пузиком, всем чем угодно может быть Саревок Анчев в том неопределенном, что будет его будущее, но пузики там отсутствуют. Если и есть что-то определенное в будущем его, это пузики - полное пузиков (пузик? Жизнь много к чему может подготовить, но не к грамматике пузика) отсутствие; впрочем, эти пузики врываются в сознание, в представление о себе неожиданно зримым образом, неуместные словно камешек в ботинке, и вроде бы вытряхнул, а нога о нём помнит; пузико - в любой его форме - в его жизни столь неуместно, что ум на этом образе задерживается. Можно придумать, предугадать любое течение разумного разговора кроме вот этого. Забери свои рассуждения, колдунья, или оставь, потому что кто кроме тебя их предложит? А она уже куда-то идёт, очевидно решив, что в цирке ей, идиотке, самое место. Куда ты пошла-то, пьяная колдунья, да тебя сейчас слепой ограбит, надо было сдать её Имоен в руки и пусть бы сама со своей взбалмошной сестрицей таскалась и за ней приглядывала, потому что эта идиотка сейчас свернёт шею и всё, конец сей саги будет бесславен. (Расцепляется, размыкается кольцо рук - а тень его остаётся, словно если единожды подошёл так близко отменить это уже невозможно; и неважно будут они завтра продолжать этот разговор или нет, не это важно, важно что одна подошла, а второй выбрал все же "останься".) Музыкантов цирк привез дурных, но барабанам много не надо, барабаны задорны всегда, барабаны задают ритм и пляшут четвертые и восьмушки, быстрые насекомые-нотки, которых извлекает не слишком умелый скрипач, и в центре вечера - громко, шумно, людно; карманники, молодые гуляки, шлюхи, почтенные мамаши и визжащие восторгом дети; снова рука Рейлы в его - чтобы не потерялась, только и исключительно за этим, в следующий раз он на неё просто поводок наденет, блядь; поток людской похож на горную реку: быстро крутится стремительная вода вокруг порогов; кажется, у колдуньи сегодня выходной, приходите завтра, её нет на месте, а Рейла - такая же лёгкая на подъем, как те комки перьев на ветках - станет говорить своё чик-чирик, только бы поверить самой что она все же существует. Быстра птичья жизнь, никчемна, суматошна, по определению нелепа, а все же есть; птицы в своем чик-чирик не знают ничего кроме забытья существования, ни одной осмысленной цели, сплошь "сейчас" и никогда "завтра", носят свои полые кости по небу пока только могут, а она мечется - вправо и влево, и снова вправо, и снова влево, куда-то, куда угодно - чтобы ноги гудели и этим знать что ещё есть ноги, чтобы губы улыбались, чтобы глаза смотрели, чтобы отражали блеском этот шумный, ненужный - и все же существующий - и цирк, и людской поток, и вечер. А тупые барды поют что-то о ранах, которые надо раскрыть и залечить их снова. Что б они понимали, тупые барды. Хотя бы не эльфы. Есть что-то особенно отвратительное в эльфийских бардах. Юбочки, банальные "твои слова как звёзды", косички. Тьфу, блядь. Ты когда-нибудь пробовал сахарную вату? Дай сюда свой кошелек, пока его у тебя не вытащили. Подожди, не тяни меня, я хочу посмотреть на огнеглотателей! Не вздумай это есть, сколько тебе лет, Рейла, тебе положат крысятину и притом тухлую крысятину. Конечно, я буду стрелять из лука. Не надо на меня так смотреть, ну и что, что я не умею. Ты пойдешь сама или я тебя сейчас отсюда просто унесу, выбирай. Разумеется, я никуда не пойду, я ещё не видела фокусников. И от объятий, и от слишком откровенных, слишком уязвимых разговоров об идиотском, от ergo sum до (отсутствующих!) пузиков остаются тени, остаётся эхо; бродит где-то на внутренней стороны души, на мятой подкладке, бередит ил на дне и баламутит воду; хочется то ли разойтись, замолчать, больше ни о чем никогда не говорить, то ли наоборот, развернуть её к себе лицом и досказать... Что? Что-то. Что дура она, просто дура, идиотка; что на его месте от этой идиотки возможно осталось бы что-то большее, чем черная обгорелая корка струпа; что это вздымающееся и опускающееся, мерное движение лёгких - тоже форма ergo sum, хотя и на черта она нужна непонятно; что есть провалы, которые тем что она предлагает уже не заполнить; что никогда не приноси мне больше свои чирикающие деревья и свои разговоры; что есть о чем лучшем и более важном подумать, а не предупреждать, что ты не жрала бы сомнительную крысятину в лепешках и что пузиком он не обзаведётся ни при каких условиях. А думается теперь - об этом. Разумеется, Саревок ее не единожды называет идиоткой и несёт сдать с рук на руки Имоен как мешок с картошкой, перекинув через плечо и без малейшего пиетета; разумеется, Рейла ухитряется споткнуться и приземлившись на ладони все их оцарапать; разумеется, Имоен подозрительно спрашивает, где это они пропадали весь вечер. - Смотрели как чирикает дерево, - отвечает Рейла и, осознав как это непонятно звучит, машет рукой: долго объяснять, поверь уж на слово. - И я ела сахарную вату! - И крысятину, - любезно добавляет Саревок, пока с рыжей пьяни снимают ботинки. - Очень зря ты не попробовал, ничего она не тухлая была, даже если правда крысятина, - смеётся колдунья. Дерево. Чирикает. Где-то в компании тухлой крысятины и сахарной ваты. И эти двое, у которых общей истории хватило бы на десяток других людей, характерами попроще, между которыми - судьбы, смерти, боль, так много боли, что как бы тупые барды не тужились, подбирая слова, все равно бы не нашли нужных, там пропадали весь вечер. Зачем? Зачем-то. Для чего? Для чего-то. - Хорошо погуляли? - язвительно спрашивает Имоен. - Да, - просто говорит Рейла, легко и в то же время с ноткой удивления, словно и для неё это самой странно. Мне. С тобой. Было очень хорошо. Вот как, оказывается, бывает. - А завтра будет плохо, - отрезает он. - Будешь упрашивать дроу тебя исцелить. И это ещё не считая тухлой твоей крысятины. Наверх её снова приходится нести - уже почти спящей - и сонное лицо её говорит: уходи. А две руки вокруг шеи: останься. Уходи, кажется, для одного вечера достаточно вопросов без ответа, сказанного и несказанного достаточно тоже; мы завтра подберём тех, кого оставили под столом как забытый зонтик, и снова будем держать положенную дистанцию, какая приличествует людям что друг друга настолько (неотвратимо, внезапно, горячо, искренне и от всего сердца) не-ненавидят, а сейчас - уходи и то, как хорошо может быть с тобой, вот это забери тоже, забери первым. Или оставайся, вот здесь, в темноте, как в норке где найдется местечка и для двоих, и руку свою оставь мне, и спину, и молчание свое, и даже свои грубости, которыми ты заменяешь разговоры, не то что нормальные люди, вот их можешь оставить тоже; пусть побудут здесь, даже если я ещё не знаю зачем, но хочу, чтобы всё это мне осталось. Так белки тащат в гнездо или дупло (или где там живут эти твари с хвостами) желуди, сами ещё не зная зачем, но уверенные - мне это нужно. Как нужны остальные, только ради них самих и ни для чего больше. Ты. Только ты, ты сам. Как-то, зачем-то, для чего-то. Впрочем, она засыпает почти мгновенно, едва коснувшись лбом подушки, разрешая дилемму самым банальным образом. Следом заходят Имми с Яном, розоволосая пытается разгрести вокруг спящей сестрицы кровать, сделав её обитаемой (как можно существовать, когда даже на кровати у тебя - разобранная наполовину бездонная сумка, роба, вторая роба, свитки, кружки, карта в пятнах, зачем-то чужой шлем и два раза - яблоко; но хватит загадок, просто хватит), недомерок уговаривает заранее глотнуть зелья, чтобы не было завтра так плохо. ...когда он смотрит из окна, дерево все ещё чирикает, долго, истошно, радостно или печально, кто этих птиц разберёт, кажется, те тени и то эхо, которым и определения не подберешь, они вообще ни на что не отвечают. Тем более, что никаких вопросов задано так и не было. Только делают не останавливающееся, вдох-выдох, и снова вдох, и ещё раз, и снова выдох, движение лёгких - для чего-то всё-таки нужным. Говорят, сродство сильнее и крепче любви (не-ненависти, наверное, тоже). Потому что бежит куда как глубже, как подземные ручьи, как спрятанная в толще почвы, камня, темноты прозрачная, чистая, ледяная вода. Бежит, проедая себе в земле дорогу, вымывая полости там, где раньше были только слои камня; прокладывает себе путь, никого не оповестив об этом - чтобы однажды, единожды, когда-нибудь вырваться на поверхность и то, что было неслышным движением вод, станет потоком, в котором так легко захлебнуться, станет искрящимися ледяными ключами.