Часть 1

В ту ночь, в их последнюю с братом ночь, Рэймсс не мог заснуть. В кровати ворочался, то и дело сминая старые простыни. Сердце в груди барабанило так быстро, словно в ту же секунду хотело вырваться, переломав к чертям реберную клетку. В чем была причина такой нервозности? Рэймсс не совсем понимал. Он был в бегах, да. Однако ж, страх быть пойманным ощущался им совершенно по-другому: не так остро — слишком приелся уже. Шезму моргнул запоздало, рукой откинув упавшую на лоб прядь. Взгляд неспешно прошелся по скромно обставленной комнате. Рэймсс выдохнул, когда в углу, на небольшом диване, заприметил Реммао. Брат спал. Впервые за несколько сложных, опасных дней. Рэймсс смотрел на него, мечась в собственных мыслях о постигшей их обоих не очень счастливой судьбе. Так и просидел. Всю ночь. Пытаясь понять, почему и за что брат его всю свою сознательную жизнь разгребал ради них все то дерьмо, что они совершенно не заслужили. Осознание не соизволило снизойти — не понял он нихрена ровным счетом. Первые лучи рано проснувшегося солнца упали в хижину, никем не придержанные. Мазнули по лицу, задев спутанные волосы. Рэймсс сморщился, тряхнув головой в попытке отогнать недавние мысли. Ветер дунул, песок с размаху закинув в лицо — шезму вышел из оцепенения, сделав непроизвольный шаг по направлению к тем, кто стоял вдали, чуть скрытой вязким ночным туманом. Замер. В землю врос, не в силах с места сдвинуться — он запретил. Реммао приказал ни за что не покидать укрытия, и Рэймсс, сжав руки до покраснения, остался стоять на прежнем месте. Прошло какое-то время: минута или десять — не важно, он не считал, — но Реммао, кинув едва взгляд в его сторону, сорвался с прежнего места, унесясь вдаль. Рэймсс выдохнул. Богам всем взмолился, благодарности вознеся. Облегчение — то, что казалось небывалой роскошью доселе, разлилось по венам, вместо крови — брат уцелел, брат выжил, брат… Крики, раздавшиеся все в том же направлении, заставили его вернуть взгляд, и он заиндевел. Окончательно и почти навсегда — он пообещал брату не сдвигаться с места. Теперь Реммао лежал где-то тем, в самом песке. Тело вскоре заслонил собой широкоплечий эпистат, и Рэймсс рукой зажал рот, лишь бы не закричать. Лишь бы не сорваться с места, лишь бы не натворить неисправимых вещей — брат запретил. И он не мог так малодушно подвести Реммао, не исполнив его последнюю волю. В ушах звенело, заглушая треск огня, охватившего гробницу. Рэймсс зажал их, пытаясь забыться в темноте, разверзшейся перед глазами. Сил бороться не было, смысл пропал тоже. Он без Реммао — пустое место. Он без Реммао — маленький одинокий ребенок, обреченный на скорую кончину. Он без Реммао и жизни-то не представлял. Совсем. Вздохнул тихо-тихо, и пар из-за разницы температур еле заметный вырвался изо рта, вскоре растворившись в воздухе. Секунда пролетела за мгновение, и Рэймсс даже не думал уже, отбросив все переживания и нерешительность на самый задний план — послал куда подальше, лишь бы не передумать. Шаг делал медленно, будто боясь оступиться. В тени скрывался, становился её частью. Частью ночи. Частью стихии всех ему подобных. Он в тот момент был идеален: тих и незаметен. Брат бы гордился — он был уверен. Он идеален был в становлении истинным шезму. Тишина давила на уши, лопая беспощадно барабанные перепонки под своим оглушительным весом — он нагло шел против прямо отданного всего часом ранее приказа: не показываться, черт возьми, из укрытия; наблюдать издалека. И самое главное. Самое страшное и проблемное в их с братом дерьмовой жизни — не попадаться на глаза эпистату. Прекрасно. До точной филигранности наоборот он исполнил требуемое, когда стоявший вдалеке охотник, последовав своему треклятому чутью, обернулся, в ночи — Рэймсс был уверен, что уловил это на самом тонком уровне мироздания — сверкнув жестокими светлыми, как самый девственный святой источник, глазами. Луна серебром осветила фигуру мальчишки, выпрямившего спину. Мурашки змеей ледяной прошлись по позвоночнику от осознания, и Рэймсс вздернул голову, в попытке храбриться, когда холод пустынной ночи обдал порозовевшие щеки. Не вышло. Да и не перед кем было — себя обманывать он не умел. Шаг. Ещё один. Впереди мелькнула знакомая до оторванных ногтевых пластин высокая фигура, и Рэймсс сделал ещё один выпад. — Я наивно полагал, что у Реммао хватит мозгов не тащить сюда тебя. — охотник заговорил первым. Рэймсс остановился, вперив в оппонента искрящийся самой чистой чернотой ненависти взгляд. Близ эпистата вскоре возникла невысокого роста девушка, смотрящая прямо и нагло — Агния, если он не забыл. — Возьмем мальчишку, и он нам все расскажет. — шепнула она эпистату, не отводя взгляда, и Рэймсс, сжав кулаки, не сдержал порыв: — Я уже давно не мальчишка. Пауза разорвала поток мыслей, дав каждому время на раздумья. Всего секунду. Через жалкое мгновенье улыбка чеширская сияла на лице охотницы, и Рэймсс лишь надменно кривил губы, то и дело возвращая взгляд к Верховному эпистату. — Хорошо. Мужчииина. — протянула она по-кошачьи, заставив его чуть ли содрогнуться, в глазах женских, пестрящих единственной выразительностью, разглядев лишь чертов смех. Они убили его брата. Заставили его совершить то страшное, о чем Рэймсс и помыслить не мог. А теперь. Теперь стояли и лыбились нагло ему в лицо. Без капли жалости. Без намека на сострадание. Он их ненавидел. Самой чистой в своей грязноте ненавистью. Они были ему омерзительны в своем лицемерии и жестокости. Рэймсс поднял голову, задрав подбородок. Взглянул свысока — как умел. Как смотрел его брат когда-то. Лезвие, наточенное всего день назад, сползло в руку, и шезму сжал его в недрогнувших пальцах, полный решительности. Жест не остался не замечен — Агния прыснула и шагнула вперёд, заставив все мышцы в теле Рэймсса напрячься, окаменев. Он ожидал удара: в спину или в лицо. Видел нападение, и не важно ему совершенно было, с кем ему предстояло сойтись в последней в его жизни схватке: с напыщенной охотницей, лишенной обычной человечности, или надменным эпистатом, которому и дела нет до очередной жизни шезму, что он прервал без лишних раздумий. — Я с ним разберусь. — донеслось до него осколками слепой и столь же обманчивой нежности женского голоса. Рэймсс с места не сдвинулся — лишь взгляд заблудившийся вернул к аккуратному лицу. Этим людям хватило благородства не напасть на него вдвоём. А знали ли вообще эти люди, что такое благородство? Рэймсс вспоминал, как они гнали его брата, словно паршивую собаку, пытаясь лишить его любой надежды на спасение — это ли благородство? Он сплюнул — кошачьей походкой Агния приближалась к нему, устанавливая зрительный контакт и смеясь в открытую. Что ж. Он рискнет доказать ей, что не является слабаком, ничтожный образ которого она с эпистатом на пару нарисовала в своем богатом воображении. Сперва столкнулись взгляды. Рэймсс смотрел прямо, почти без единой эмоции — сдержал все в себе, запер и ключ потерял, провернув три оборота. В освещенных лишь отблесками лунного света глазах Агнии виднелись один осточертевший смех и напускная уверенность — Рэймсса тошнило, и он почти нервничал, ожидая извечного подвоха. Он моргнул — охотница сорвалась с места, в два-три шага к нему приблизившись и занеся над самой головой сверкнувшее кровавым серебром в свете омертвевшей луны лезвие. Все было даже легче, чем она представляла: попался в секунду; считай, покойник уже — её красивые, не идеальные чуть ли мечты рассыпались тысячью хрупких осколков в тот момент, когда Рэймсс, сморгнув отчаянное наваждение, в последнее мгновенье отпрыгнул, сыграв на излишней самоуверенности Агнии так умело. Она застопорилась, и этой маленькой вечности хватило Рэймссу на то, чтобы застать её врасплох. Резкий выпад — и он уже стоял за её спиной, прижимая острое лезвие к дрогнувшей шее. — Чёртов шезму. — шипела она, не рискнув даже дернуться. Потому что не уверена теперь была в понимании человека, что жизнь её держал прямо сейчас в своих напряженных руках. — Да. Ты меня недооценила. — сказал громко, но почти ей в самое ухо. — Я предупреждал: я уже не мальчишка. За спиной послышались шаги, и Рэймсс развернулся резко, готовый вспороть глотку эпистату также, как сделал это с собой Реммао. На него смотрело три пары глаз — рядом с охотником теперь стояли Ливий и Эвтида. Рэймсс взглянул на них отрешенно — вниманием на долю секунды одарил, а после метнул взгляд к черному-черному небу, с которого резко так вдруг пропала луна. — Чего вам всем надо? Он на них не смотрел, пряча взгляд в темноте ночи. Не мог смотреть. Все ему были противны до самой настоящей что ни на есть тошноты — все эти люди наблюдали, как его брат лишил себя жизни. — Рэймсс, мы все скорбим о твоей утрате, — начала было Эвтида, когда скупой смешок послышался совсем рядом, и эпистат прервал её грубым окликом. — Хватит этого цирка. Ты расскажешь мне всё, что знаешь, либо умрёшь. Он было метнулся в его сторону, и Рэймсс скривился, прижав кинжал ближе к горлу Агнии. — Сделай ещё шаг, и я… — И ты «что»? Надменность, полностью пропитавшая низкий голос, резала слух; и Рэймсс не отводил взгляд от стоявшего в паре метров эпистата. — И я убью её. — надавил сильнее, повредив кожу, и первая капля крови скатилась по светлой шее. — Вы уже раз недооценили меня. Молчание воцарилось меж ними на долгие секунды, и Амен улыбку защитную на губах растянул неспешно, когда Эвтида вышла вперёд, примирительно подняв перед собой руки. — Рэймсс… зачем тебе убивать Агнию? Ты же не такой… — она сделала шаг, а он отступил от неё на два, спрятав тронутое скорбью лицо в черных завившихся прядях, — Реммао это не вернет. — Хватит. — он кинул так резко, что Эвтида невольно вздрогнула, прикусив обветренные губы — так это было на него не похоже. — Они убили моего брата. — Твой брат лишил себя жизни сам. — Амен все же ступил ближе. — По чьей же вине? Рука, по-прежнему прижимающая лезвие к чужой шее, так предательски дрогнула, и это стало их спасением — Агния возможности не упустила. Она дёрнулась так резко, что заставила Рэймсса пошатнуться и, вытащив из-за голени кинжал, с особой нежностью прошлась с бедра до колена, распоров ногу к чертям. — Нет! Зачем? — Эвтида бросилась к нему, остановленная все же эпистатом. — Не лезь. Ливий, молча наблюдавший доселе, ступил ближе, в любопытстве склонив голову: — Я помогу. — Не стоит, Пеллийский. — Амен вновь подал голос. — Сначала я задам несколько вопросов. Он сделал шаг. Второй. На третьем остановился. — Ответишь на вопросы: скорее всего останешься жив. — ступил ещё ближе, остановившись лишь в целях собственной безопасности: чертов шезму её не гарантировал. — Зачем Реммао сжег гробницу? Ветер холодный взметнул чёрные пряди, и Рэймсс дернулся, убрав руку с раны и размазав вязкую кровь. Губы дрогнули, округлившись, в попытке издать нечленораздельный звук, но шезму все же промолчал, прикусив их до крови. Охотник мысленно сосчитал до трёх, готовый сорваться в знакомую сладостную бездну в считанные секунды. — Кого он так боялся и для кого заметал следы? Вновь три счета, и рука, блеснув в свете вновь проснувшейся луны темными татуировками, сжалась в кулак, едва не дрогнув. — Тебе ведь прекрасно известно, шезму: моё терпение не безгранично. Рэймсс скривил в отвращении губы, опустив голову ещё ниже. — Я ничего не знаю. Он устал. О, Боги, как он устал. Неужели он не заслуживает единственной возможности спокойно оплакать брата? Неужели не имеет права побыть в слепом одиночестве, впасть в свое личное беспамятство и забыть о всех этих людях на время? Неужели это слишком много для того, кто никогда ничего не просил? — Ты знаешь, Рэймсс. И ты расскажешь мне обо всём, что тебе известно. Мгновенье прошло, и кровь с распоротого напрочь бедра окрасила зыбкий пустынный песок — Рэймсс осел наземь, не найдя в себе сил больше стоять. Он истратил весь тот адреналин, что взбурлил в его крови всего каких-то ничтожных пол часа назад. Чертово опустошение великодушно прошлось с головы до самых ног, сломав под собственным весом последние силы. Не было у Рэймсса сил больше. Ни на что. Совсем и отнюдь. — Ты скажешь. Если хочешь жить. Охотник за руку его схватил, в попытке вздернуть шезму на ноги, когда из-за спины донесся раздраженный голос: — Кончай с ним уже церемониться. Не хочет рассказывать так — выдаст все под привычными тебе методами. — Агния показалась вновь, откинув сползшие на лицо волосы. Дерзкий мальчишка её раздражал. Раздражал своей упертостью и силой воли. Раздражал способностью бросить ей и всемогущему эпистату вызов без единого сожаления на остром лице. — Нет! — крик прервал вновь воцарившуюся секундную напряженную тишину. Эвтида оттолкнула от себя Агнию, выбежав вперед и едва не повиснув на руке эпистата. — Не надо, пожалуйста. Он действительно ничего не знает! — Вот и проверим. Амен лишь отодвинул «Дарующую жизнь» подальше. Чтоб не мешалась. — Давайте успокоимся. Ливий — единственный, кто сохранил самообладание в этой неадекватности, — наконец не стерпел. Он встал близ смотрящего в пустоту шезму, напрочь проигнорировав все недовольства Агнии, зло шипящей что-то прямиком ему в спину. — И как это понимать, Пеллийский? Голос пробрал до мурашек любого — не Ливия. Лекарь взглянул на него прямо. Без издевок, вызова и страха — как на равного: по силе, разуму и возможностям. — Ты идёшь против прямого приказа. Препятствуешь свершению правосудия. Не выдержал — скривился в раздражении, схватив аккуратно Рэймсса за плечо, чтобы тот не рухнул наземь окончательно. — Ты называешь правосудием бессмысленные пытки человека, не обладающего никакой полезной тебе информацией? Где-то по правой стороне послышался возмущенный выдох Агнии. Но охотница промолчала, подавив в себе желание вступить в спор. — Я называю правосудием попытки добиться необходимого любыми методами. Если он знает — скажет; если нет — что ж, ошибки свойственны всем, я помолюсь о его благополучном путешествии по Дуату. — Амен скривился, отведя взгляд. — А если ты вдруг забыл: он шезму — преступник, нарушающий закон. Ловить и убивать таких — моя работа. — Мы все сейчас в одной лодке. Разве ты не понял, что за Реммао стоит кто-то более влиятельный? Что он испугался его до такой степени, что лишил себя жизни. Ливий мельком взглянул на Рэймсса, уставившегося куда-то в пустоту, и больше не реагировавшего ни на упоминания о брате, ни о собственной смерти. — Ливий, — подал голос он впервые за долгое время, и тишина вновь зажала их в своих пагубных объятиях, — тебе надо быть осторожнее. — Что? — Человеку, что стоял за Реммао, для чего-то нужен ты. Голос не дрогнул при упоминании брата — Рэймсс не позволил. Он сдвинулся в сторону от озадаченного озвученной им новостью Ливия и с бесстрастной ненавистью взглянул на охотника, задумчиво уставившего взгляд в рыхлый песок. — Рэймсс говорит правду. На меня действительно охотились. Поэтому я и уехал. — Пеллийский помолчал с минуту и всё же добавил, — Ведь вы безопасность обеспечить мне не смогли. Эпистат замер, вздернув бровь. Глаза оледенели, мелькнув свирепым раздражением. — Попридержи лучше язык… Ливий больше не слушал — взглянул на Рэймсса, что, уставившись в небо, кажется, считал звезды. — Первая. Глаза подернулись мутной дымкой, и звезда расплылась, но шезму дорисовал её в собственном воображении. — Вторая. В сторону повело нестерпимо, и он сдержался еле-еле, крепче встав на песке. — Третья. Ветер дунул, чуть не свалив с ног. За собой потащил песок, что налип на полностью окровавленную правую ногу, противно защипав. Рэймсс оторвался от созерцания неба, спустив взгляд к собственному бедру, полоса от которого тянулась до самого колена. Ладонь невольно потянулась к открытой ране, повторно измазавшись в алой потемневшей от времени крови. — Рэймсс? Он поймал взгляд Ливия. Разглядел сиявшие неподдельным беспокойством добрые золотые глаза лекаря даже в темноте мертвецкой ночи. За Пеллийским выросла высокая фигура Эвтиды, что, не сдержавшись, кинулась прямо к нему. Рэймсс их не дождался, когда бесцветный мир перед глазами потускнел ещё сильнее. Люди расплылись, и он, пошатнувшись, в попытке удержаться за пустой воздух, рухнул вниз, в самый рыхлый песок, окончательно окрасив тот собственной кровью, что и без того покинула его тело в безмерных количествах. — Черт. — Ливий выругался сквозь зубы, подскочив к нему в две-три секунды. — Он очень много крови потерял. Рэймсс открыл глаза, найдя в созерцании темноты лишь отголоски знакомых образов. — Рэймсс?! — Ливий рявкнул как можно громче, тряхнув шезму ощутимо, но тот больше не реагировал. Он видел не то, на что смотрели они. Знакомый до нестерпимой в сердце боли голос раздался будто отовсюду, и Рэймсс вздрогнул. Обернулся, силясь найти того, о ком не мог перестать думать ни на секунду. — Брат? Где ты? — Он крутил головой, но перед глазами была лишь ослепляющая нестерпимая чернота. — Покажись же, Реммао! Рэймсс уже ни на что не надеялся, когда чья-то рука легла на плечо, заставив напрячься. Он обернулся, готовый отразить любую атаку, и заиндевел вновь. Окончательно. Казалось, ему не хватит сил сдвинуться с места или хотя бы открыть рот в попытке сказать хоть слово. — Ну что ты смотришь так, будто покойника увидел? Старший усмехнулся, белоснежными зубами отсверкнув в темноте. Как иронично. — Реммао… — отмер, чуть на ровном месте не упав. Кинулся к брату на шею, притянув его в самые крепкие на свете объятия. — Я думал, не увижу тебя никогда. Они не говорили долго — всего каких-то десять минут. И эти десять минут показались Рэймссу самым счастливым временем в его жизни. Но он отчетливо чувствовал чертово напряжение, зависшее в воздухе и медленно душащее каждого из них. Рэймсс замер, когда вокруг вдруг что-то переменилось — стало словно светлее. — Что происходит? — Странная ухмылка брата вызвала ещё больше вопросов. — Реммао? В чем дело? — Просто ты приходишь в себя. — Что? И осознание наконец обрушилось на него волной сплошных разочарований: все это — лишь его выдумка, наваждение и бред, в которых все так, как он сам того хочет. Брат умер. Его не вернуть. Он должен с этим смириться. — Нет… Реммао. Прошу, останься! Или я пойду с тобой. Ответом послужило лишь крепкое объятие, и Рэймсс прекрасно понял, что оно означало — чертово прощание. — Не верь никому, Рэймсс. Ты доберешься до правды, если будешь надеяться лишь на себя. — он притянул брата ближе, печально и столь несвойственно себе качнув головой. — Всего десять минут! Это нестерпимо мало. Прошу, Реммао, ещё хотя бы столько же… Брат усмехнулся еле слышно, пожав плечами, и взглянул на Рэймсса снисходительно, словно на непонятливого ребенка. — Здесь время идёт по-другому, Рэймсс… Тот мотнул головой в попытке избавиться от речей брата, что, быть может, он выдумывал себе сам в собственном искалеченном сознании. Тело отдалось на это не слишком приятной болью в виске, и его выдернуло в слепую жестокую реальность, чья бессердечность ударила прямиком под дых. — Реммао!  Крик потонул в прозрачности видения, и Рэймсс распахнул глаза, попытавшись подняться. Его удержало две пары рук. — Что за… По обе стороны от него сидели Ливий и Эвтида, обеспокоено искавшие осознанность в его помутневшем расфокусированном взгляде. Рэймсс замер, откинув голову. Боль врезалась в сознание, вгрызаясь наточенными зубами, — теперь он почувствовал, как горела нога, которой он даже пошевелить не мог. — Где мы? Ливий протянул ему флягу с водой, помог приподнять голову. — Все там же: в пустыне. Второй день ждём, пока ты в себя придёшь. Эпистат в ярости. — Пеллийский попытался улыбнуться, но вышло у него это плохо. Рэймсс лишь хмыкнул, тяжело сглотнув. Он думал, торча в пустоте, что все наконец закончилось. Что его история в конце концов подошла к логическому завершению. Теперь он понял, насколько же ошибался — все только лишь начиналось. Теперь он осознал, чего желал и хотел по-настоящему; в чем нуждался, как в опостылелом удушливом воздухе — свершения справедливости. Он найдет человека, что так изменил его брата, заставив его настороженно оглядываться и напрягаться, едва заслышав любой шорох. Человека, что испортил жизнь им обоим. Человека, что свел Реммао в могилу. Он найдет его и собственноручно лишит его жизни. — Да поглотит меня Дуат, если я не исполню обещанного. Слышишь, Реммао? Клятва была дана. Обратного пути не было. Он сделает это — или умрёт. И никакой эпистат ему не станет преградой.