Часть 1

Даниэль и Максим расположились за столом тети Ирис, набивая животы ароматной едой, которую приготовила мама Кохава в честь их возвращения из Газы. Они проглатывают, не жуя и не замечая даже, что кладут в рот. Рыба — что надо, острая, утопленная в соусе. Картофель, паста, салаты, рис, котлеты, овощной суп, блины, кускус — всё есть. Пусть будет им на здоровье, это — самое малое, что она может для них сделать. А мальчишки только рады, они так давно не ели ничего на столько вкусного, что не могут остановиться даже тогда, когда желудок умоляет их прекратить, взять небольшую передышку. И тут завыла сирена. Оглушительная. Звонящая. Сотрясающая стены. Кохава и тетя Ирис спрыгивают с дивана и бегом добираются до защищенной комнаты. Немедленное предупреждение, нет времени на безмятежность. За секунду до того, как срабатывает воздушная тревога, уже нужно быть в бомбоубежище с закрытыми окнами и дверьми и с кастрюлей на голове, так, на всякий случай. Заперевшись в бомбоубежище, лишь спустя долгие секунды Кохава понимает, что мальчики не с ними. Максим и Даниэль, услышав сигнал тревоги, схватили оружие и бросились к внутренним лестницам. Стратегическая и безопасная позиция, которая позволит вести оборонительный бой за дом. Они не думали об этом, не обговаривали заранее, они даже не переглянулись прежде чем сделать это. Они приняли свою предпочтительную позицию для стрельбы — с колена. С пулей наготове, курок взведен, предохранитель снят. Они засели за противоположными стенами по обе стороны лестниц, ведущих на второй этаж. Если кто-нибудь осмелиться проникнуть внутрь дома, незамедлительно встретится с Аллахом. Кохава открывает дверь бомбоубежища, нарушая указания командования тыла, и выглядывает. Она не обнаруживает их ни в зале, ни около защищенной комнаты. Женщина просит у сестры выглянуть в небольшое окно, но все напрасно — мальчишек нет и в саду. По спине проноситься холодок. Куда подевался её сын? Ещё секунду назад был здесь. Взрыв перехвата разрывает небо подобно грому, который подбрасывает дом вверх, заставляет землю и внутренности трястись. Ещё один, и ещё. Хезболла бесятся сегодня, словно забыли, что наши самолеты и десятки тысяч солдат находятся в боевой готовности на границе. Один неверный шаг, и мы сотрем их с лица земли. Так, по крайней мере, твердят по новостным каналам. На деле же, десятки перехватов, два падение на открытой местности, прилет в Шломи и в Метуле. Ещё двух часов дня нет. — Даниэли, Максим, где вы? Вы здесь? — Мама, зайди в убежище! — Скорее, ещё могут упасть осколки. — Я сказал, вернись в убежище! Что тебе не ясно? Осколки ракет упали в конце улицы, разбили машину, повалили дерево, снесли половину дома. Чудом нет пострадавших. Дом Ирис качался так, словно сделан из бумаги. Спустя десять минут Кохава и Ирис выходят из защищенной комнаты, но Даниэль и Максим до сих пор с оружием в руках, не дышат и не моргают, пристально наблюдая за дверью, готовы к любому происшествию. И внезапно все закачивается. Они поднимаются, ставят предохранитель на «SAFE» и возвращаются на кухню, словно ничего не произошло. Ведь, на самом деле, ничего не было. Так почему же его мама плачет? — Мам, ты чего? — Даниэль присаживается рядом с ней, кладет ладонь на плечо. — Все в порядке, это всего лишь сирена. Ты что, не привыкла ещё? Справедливый вопрос. Кохава всю жизнь провела в Нахаль Оз , в котором сирены звучат раньше «шахарит» . Настораживающая реакция, пугающая даже. — Ты не понимаешь, сынок, не понимаешь, — тихо говорит Кохава. — не понимаешь. Даниэль обнимает её, в попытке утешить, целует в голову и растерянно глядит на Максима, смущенно стоящего рядом. Тот пожимает плечами и потом, позже вечером, когда они делят одну сигарету на двоих на просторном балконе, говорит Даниэлю, что и сам не понял, что случилось несколькими часами ранее. — Теперь ты понимаешь, почему я не хотел возвращаться? Мне и без этого забот хватает. Что это вообще было? Никогда в жизни я её такой не видел. — Забей. Гражданские переживают войну по-другому. На этом разговор заканчивается. Каждый погружается в свои собственные мысли. Например, о сексапильной девушки с «Тиндера», которая сняла с Максима штаны ещё до того, как тот успел с ней поздороваться. Сказала, что так она служит стране, балуя его за то, что защищает её в песках и руинах Газы. Высосала из него душу, профессионал своего дела. Заводит её Голани. Ему даже не нужно было просить, чтобы она показала, на что способен её рот. Спросила, когда тот снова выходит, сказал, что не знает. Но девушка не отступала, настояла на том, чтобы Максим написал ей, когда вновь будет в стране, она знает хорошее местечко, хочет сводить его туда. Он согласился. А как иначе? «Девушка, что надо», сказал он. «Решительная, точно знает, что ей нужно». И как же это удобно, что их желания совпадают. «Ты же знаешь, что не заводят отношения с сексом-на-одну-ночь», осуждающе подметил Даниэль, но Максим перебил его, сказал, что даже и не думал об этом. Даниэль не думает ни о чем. То есть, он думает обо всем одновременно и не может зацепиться за что-то конкретное во всем этом бардаке, что творится в его голове. Он думает о маминой еде и надеется, что заслужить вновь полакомиться ей. Думает о Коби, о том, что скажет ему, что вернуться домой безусловно было ошибкой. Он надеется, что форма успеет высохнуть на ветру, ведь у Ирис нет сушилки, никакой пользы от этой женщины. Отказывается эвакуироваться, хотя её сиделка-филиппинка давно сбежался из страны, ещё в середине октября. И теперь его мать застряла, в Шломи, метр от границы с Ливаном, чтобы заботиться об этой сморщенной ведьме. Как будто не достаточно бед она навлекла на их семью, так теперь ещё эти капризы. А ведь Даниэль давно говорил матери, что пора вычеркнуть её из их жизни. И он никогда не признается, что искренни верит в то, что если ракете Хезболлы суждено упасть на территории Израиля, пусть лучше свалится Ирис на голову. При одном условии, что его матери не будет рядом, остальное его мало заботит. Но иногда Даниэль думает о Карни, и в ту же секунду старается вытеснить эти мысли, игнорировать их настолько, насколько это возможно. Не время скорби, думает он. Эгоистично погружаться в свое личное горе, особенно сейчас, во время войны. В Голани нет места чувствам, страху, скорби и отчаянию. Помимо того, что это заразно, так ещё и выбивает из колеи, выводит из строя. Этого он себе позволить не может, не тогда, когда жизнь целой страны зависит от него. Закончится война, тогда он и займется этим. Сейчас не время. — Не сейчас, — шепчет Даниэль и смахивает горячие слезы. Но сколько бы он не пытался их унять, так их становилось всё больше. Максим хлопает его по плечу, заключает в крепкие объятия, и Даниэля прорывает. Он наконец-то дает волю эмоциям, стискивает футболку товарища и заходится тихим плачем. Его почти не слышно, лишь содрогающиеся плечи выдают его. *** Тем же вечером они получают приказ вернуться в часть. Раньше ожидаемого, униформа до сих пор влажная. Они быстро собирают вещи, закидывают сумки в машину и выезжают. Не сказав ни слова сбегают, как жена Лота, бежавшая из Содома и Гаморы. Только в отличии от неё, они не оглядываются назад. Нет там чего-то такого, на чем стоит задержаться взглядом, сердцем. Даниэль пожалуй даже рад, что им приказали вернуться. Он предпочтет это мучению быть окруженным гражданскими. Не может он больше притворяться, что понимает их, что он такой же, как они. Но больше всего от терпеть не может тех, кто притворяются, что понимают его. Они знать не знают, что такое Газа, не видели они её закоулков, тоннелей и пляжей, её население и грязь, забивающуюся во все щели. Они не знают, о чем говорят, не знают о чем плачут. И он даже думать не хочет о тех, кто возомнили себя начальниками генерального штаба, знающими, что и как нужно делать, сколько террористов должны были уничтожены, сколько заложников должны были вернуться усилиями армии, как вести наземную операцию и сколько домов нужно было снести. И это тяжело, это ломает тебя. Но самое паршивое в этом то, что твою злость и отчаяние они не смогут понять никогда. Даниэль хочет вернуться в Газу, в батальон к своим товарищам, которые понимают его без слов. С ними проще, потому что они прошли через это все вместе, потому что они там с того дня, когда это все началось. А потом Даниэль отрубился, был в полной отключке пока они не доехали до места сбора, и только тихая русская музыка Максима связывала его с реальностью. Мысли о Карни выбили ему землю из под ног, вымотали его настолько, что уже не мог держать открытыми глаза. Не смог он и закинуть сумку на спину, когда они выгружали сумки из машины. Максим помог ему донести вещи, два бездонных рюкзака — один на спине, другой на груди. Даниэль шел за ним, смущенный и расстроенный, с трудом передвигая ноги. Максим не сказал ни слова, не вздохнул, не цокнул языком, наоборот, предложил забрать у него и оружие, но Даниэль не позволил ему.  Такой он, этот Максим, никогда не заставит тебя испытать неудобство от его помощи. И как же Даниэлю повезло, что тот знает, что он не воспринимает это как само собой разумеющееся, потому что сейчас у него нет достаточно сил для того, чтобы сказать ему вновь всё то, что никогда от него скрывал. Даниэль всегда напоминал Максиму о том, что он не представляет себя без него, что готов прыгнуть на гранату и словить пулю, что готов умереть ради него дважды, если потребуется.