1.

Катя пристально смотрит на потолок, внимательно разглядывая, как по нему пробегают тусклые лучи от фар проезжающих мимо дома автомобилей, и ощущает в районе солнечного сплетения ту же инерционную тревогу, возникающую в ней каждый раз, когда она вынуждена наблюдать за этими пугающими полосками света в своей спальне. Она механически прислушивается к звуку шин, раздающемуся через приоткрытую форточку, и рефлекторно запускает в своей голове секундомер, отсчитывающий около трехсот секунд, в течение которых ей нужно успеть как можно более достоверно притвориться спящей. Необходимо оставить едва начатую книгу на самом краю матраса, правдоподобно уронить на ее смятые страницы руку и поскорее принять убедительную позу зашитой в рутине женщины, которая после работы засыпает исключительно в обнимку с любовными романами и не видит дальше своего носа даже в своих старых круглых очках с минусовыми диоптриями откуда-то из прошлой жизни. Ей намеренно приходится выровнять неестественное дыхание, опустить веки, и угомонить нервное подрагивание ресниц. А все потому, что прикроватное бра Катя выключить уже не успевает. Наверняка его слабое излучение уже выдало ее ночное бдение через незашторенное окно. Жданова делает глубокий вдох и прикрывает глаза, мысленно успев досчитать только до ста, прежде чем ее бесцеремонно сбивает голос Воропаева, вырывая ее из собственных подсчетов и нарушая таинство ее священного ритуала. — Ты разве не торопишься? — Александр сидит спиной к ней, чуть сгорбившись, поэтому ему приходится обернуться через плечо, чтобы поинтересоваться о ее дальнейших планах на вечер. Он чуть сужает глаза, и развевает кистью руки плотную сигаретную дымку, синевато-серым облаком окутавшую его фигуру. Катя думает, что Воропаеву чудовищно идет весь этот выразительный и загадочный образ холодного недоступного человека, не имеющий ничего общего ни с его темпераментом, ни с чертами его характера. Она убеждается в этом с каждым днем все больше, сумев обстоятельно изучить его за последние несколько месяцев. На его спине ни намека на благородную аристократическую бледность — все тело покрыто очаровательными веснушками и родинками, беспорядочно рассыпанными по коже, которые хотелось зацеловывать всякий раз, как он оказывался без рубашки. В его квартире не наблюдается ни холодных склепов, ни расставленных ловушек и капканов, а ванной, на полке, вместо бутыльков с ядом и пакетированной крови, покоится только ее забытая жидкость для линз, предусмотрительно оставленная розовая зубная щетка в его пластиковом подстаканнике и травяной шампунь с легким ненавязчивым запахом. — Думал, тебе еще Варю забирать. — Зачем-то уточняет Воропаев, совершая очередную затяжку, выпуская из себя дым растянутыми кольцами. Катю нисколько не обижает и не задевает этот вопрос. Она не находит в нем скрытого подтекста и превратного смысла. Александр предпочитает конкретизировать детали, если происходящее выбивает его из колеи, нарушает его планы или обманывает его ожидания. — Не-а. Она у Марго на эти выходные, — кратко поясняет Катерина, подавив сонный зевок, вместо этого безрассудно потерев уставшие глаза, смазывая остатки туши на ресницах. Она решает не вдаваться в подробности сложившихся обстоятельств, плотнее закутываясь в скользящее одеяло, спрятавшись в нем от сквозняка. Катя ерзает под ним ногами и ощущает, как оно неприятно липнет к разгоряченной коже, покрывшейся испариной. Она терпеть не может шелковое постельное белье, заставляющее ее сползать и падать от каждого неверного телодвижения, но если уж Саша с чего-то взял, что оно устраивает ее куда больше, чем его повседневный темно-синий сатин, то она не станет его обижать и расстраивать своими откровениями. — Так что даже не надейся меня сегодня поскорее выставить за дверь. У тебя все равно ничего не выйдет. — Жданова откидывается на подушки, занимая большую часть пространства своим телом, обозначая таким образом, что не намерена уезжать ни сейчас, ни в ближайшее время. Здесь, в его темной полупустой квартире, она не чувствует себя снедаемой тревожными навязчивыми мыслями, которые раз за разом загоняют её в тупик. Тут ей не нужно принимать две таблетки пустырника перед сном, дабы поскорее провалиться в небытие, и она готова придумывать любые отговорки и небылицы, сочинять новые обстоятельства, события, даже несуществующих людей, лишь бы оставаться у него как можно дольше. Её карета сегодня не превратится в тыкву — стоит припаркованная на заднем дворе на сигнализации; старательно подобранное вечернее платье не превратится в лохмотья, ведь Воропаев обычно оставляет ее без одежды куда раньше полуночи. А когда утром, вместо прекрасной незнакомки Саша обнаружит на другой половине кровати спутанную и лохматую серую мышку, то ничуть не испугается и даже не удивится. Вместо этого он обязательно разбудит ее вовремя оглушающим и таким ненавистным ей поцелуем в ухо и любезно предложит ей свой свежезаваренный чай. — У Марго? Ты ее уже так называешь? — Прыскает Александр, повернувшись и недоверчиво уставившись на нее, немного склонив голову к плечу, оценивая ее внешний вид, приятный глазу. — Пушкарева, как же ты быстро завоевываешь доверие и лояльность окружающих тебя людей, просто с ума сойти можно. — Конечно, — с нарочитой серьезностью декларирует Катя. — Мы же с ней лучшие подруги, ты что, не знал? Незабываемые походы по ее любимым магазинам, великосветские сплетни, воскресные обеды — это же так сближает. А как я обожаю выслушивать советы по воспитанию детей и мужей — просто словами не передать. Это мой излюбленный досуг, если тебе вдруг интересно. — Катя нетерпеливо откидывает нижнюю часть одеяла в сторону, умаянная возникшей под ним духотой, охватившей ее тело от вспыхнувшего недовольства, осмотрев на внутренней стороне бедра мелкие немногочисленные кровоподтеки, — жадные и несдержанные следы Воропаевской любви. Она проводит по ним пальцами, очерчивает подушечками их неровные края и слегка надавливает на еще чувствительные участки кожи, ощущая внутри приятное томление. Жданова подозревает, что Воропаев неспроста оставляет лиловые метки на ее коже — он, скорее всего, все еще надеется, что сумеет так глупо и примитивно саботировать ее брак. На самом деле, куда эффективнее было бы методично оставлять на ее одежде медные волосы с его головы и банально наносить на ее блузку свой парфюм, ведь в постели с Андреем она не была уже пару месяцев, но знать Воропаеву об этом необязательно. Катя обещала Александру, что не станет ничего от него скрывать, а он обещал ей, что не станет влезать в ее отношения и по крупицам собранный брак. Обе стороны этого соглашения ровно с момента его заключения осознавали, что их практически нотариально заверенный контракт обречен на взаимное нарушение в самые кратчайшие сроки, и это было настолько очевидно, что даже не считалось веским обстоятельством для его полного расторжения. — Так вот, оказывается, как нужно было добиваться вашего расположения, Екатерина Валерьевна. — Его интонация настолько вкрадчивая и елейная, что Кате приходится невольно поморщиться. — Жду не дождусь следующего этапа ваших отношений, когда ты наконец станешь называть ее мамой, и между вами окончательно воцарится идиллия. — Едко усмехается он, и ей хочется по-ребячески запустить в него подушкой побольнее, чтобы тот прекратил так бессовестно упиваться ее моральными страданиями. Жданова и сама не уверена, когда все это началось. Едва ли в тот самый вечер, когда она оказалась в постели Воропаева впервые, после малозначительной встречи в баре, будучи совершенно разбитой и придавленной к земле разоблачающими подробностями личной жизни её законного мужа. Катя с чего-то вдруг легкомысленно заключила для себя, что непременно избежит незавидной участи Киры и не отнимет у нее блестящую диадему, увенчанную ветвистыми позолоченными рогами, но эта женщина оказалась неожиданно щедра на подобного рода наследство, короновав Пушкареву практически собственноручно. Как оказалось, для некоторых мужчин недостаточно быть неназойливой, сдержанной, деликатной и тактичной. Для таких мужчин, как Жданов, важно быть еще и недоступной, что бывает проблематично, находясь с этим мужчиной в браке. Тогда она списала все на временное помутнение рассудка, разовое помешательство, состояние аффекта. В крайнем случае на краткосрочную месть во имя утешения уязвленного эго и восстановления справедливости, хотя в эту версию произошедшего ей хотелось верить меньше всего. Ее внутренний судья учел все вышеописанные обстоятельства, назначил ей в качестве наказания только условный срок и нацепил на ее горло удушающий трекер с маячком, отслеживающим ее местонахождение. Катя ощущала, как он саднит и давит у нее под наспех накинутым шарфом, когда она так стремительно сбегала из владений Воропаева, будто украла у него что-то ценное, едва не теряя свои туфли на многочисленных ступеньках его подъезда. Вряд ли это закрутилось и во второй раз, когда все произошло куда прозаичнее. Невидимый маячок тогда мало чем помог: потерпевший неожиданно решил переквалифицироваться в подстрекателя и явился в самый стрессовый и малоподходящий для рациональных решений момент. Всего одно неудачное афтерпати после праздничного показа, который ей пришлось проводить в одиночестве из-за неожиданного отъезда Андрея, несколько лишних бокалов на нервной почве, одна сумбурная неловкая стычка с Ужасным и Вездесущим — всего этого уже хватило, чтобы продолжить выяснять отношения с ним уже на его территории. Однако в третий раз она пришла к нему самостоятельно. По своей доброй воле, в трезвом уме и здравой памяти. Без каких-либо сопутствующих потрясений в жизни. Абсолютно сознательно ступила на эту скользкую дорожку их странного романа. Катя приехала прямо посреди рабочего дня, успешно миновав его секретаршу и убедив ее, что Александр Юрьевич вовсе не нуждается в предупреждении о ее внезапном визите. Она застала его врасплох, прямо за его широким дубовым рабочим столом, и это окончательно перестало быть случайностью и совпадением. Превратилось в закономерность. Условный срок слишком быстро заменился реальным. Катя неспешно пододвигается к нему, словно затаившаяся хищница, оставляет короткий поцелуй на его плече, а затем, не в силах удержаться, касается губами его выделяющейся косточки ключицы, притягивающей ее внимание. Ей так нравится касаться его, когда он чем-то отвлечен, нравится заставать его врасплох, когда он не успевает придумать очередную колкость в попытке спрятать за ней свое смущение и замешательство. Нравится проводить пальцами по его немного выступающему позвоночнику снизу вверх, а затем зарываться в мягкие рыжеватые волосы и с удовольствием наблюдать, как Саша смешно поводит плечами, сбрасывая с себя покалывающее наваждение от ее прикосновений. Она обожает дотрагиваться губами до мочки его уха, дразнить поцелуями линию челюсти и видеть, как мгновенно розовеют его щеки. Так приятно надоедать ему своими осязаниями, но так и не быть отвергнутой, не получить отпора, ни разу так и не заставить его увернуться от своих ласк. Катя знает, что он злится. Сердится каждый раз, когда речь заходит о Ждановых, но не выказывает ей прямого недовольства, не упрекает. Однако выражение его лица каждый раз кричит от негодования и гнева, и ей достаточно просто посмотреть на него, чтобы понять его чувства. Она потирается о его верхнюю часть руки кончиком носа, привлекая его внимание и заставляя его смягчиться. Саша отодвигает ниспадающие на ее лицо пряди волос ей за ухо, практически не задевая ее лица, отчего его случайные прикосновения кончиками пальцев к области скул кажутся ей острыми и обжигающими. Андрей никогда не смотрел на нее вот так. Так волнующе пронзительно, будто она центр всего сущего. Так, будто ничего и никого вокруг не существует, кроме нее. И Жданова не может долго выдерживать этого взгляда, стыдливо опустив глаза вниз. В такие моменты Кате кажется, что он и правда ее любит, а не просто бессвязно шепчет ей эти не наделенные смыслом слова на ухо, опаляя своим прерывистым дыханием, в своем бурном бреду, раскаленный до тысячи градусов, плавящийся от ее прикосновений и глубоко двигающийся в ней. И тогда ей становится страшно. Страшно по-настоящему. Даже больно. Потому что она, кажется, тоже. И потому что она не может ничего изменить и ничего исправить. На ее плечах слишком много ответственности, груза ожиданий, чужих воздушных замков, разрушение которых может обойтись ей очень дорого. Дороже, чем она может заплатить за свою блажь, за свой непрожитый кризис среднего возраста. Возможно, где-то в глубине души она до сих пор надеется, что однажды утром ему все это надоест, и он просто не пустит ее больше домой. Не оставит ей другого выбора и запрет ее здесь, в своей темной, вечно плотно зашторенной спальне без намека на солнечный свет, украдет ее, отнимет. Спрячет в своей высокой страшной башне без окон и дверей. Где-то на подсознательном уровне ей очень хочется, чтобы он наконец нарушил данные ей клятвы и разоблачил их страшный секрет. Совершил всё то, что она из раза в раз ему запрещала, решил бы все за нее, разорвал бы этот порочный круг. Но она понимает, что его чаша терпения совсем скоро будет переполнена, и он одним своим хирургически точным движением разорвет эту связь, вычеркнет ее из своей жизни, чтобы не маячила больше перед глазами, не оставляла шрамов на сердце и царапин на спине. Она дожидается этого момента с замиранием сердца, как смертного приговора, каждую их встречу, и уже выбирает блюдо для последней их трапезы, но Александр будто сам старательно оттягивает этот неизбежный момент до последнего. Всё-таки у них с Воропаевым много общего: тот тоже любит растянуть экзекуцию и помучить себя. Катя нагло перехватывает его запястье, потянув его правую руку на себя, пока Воропаев вопросительно смотрит на нее, обескураженный ее поведением. Он уже хочет возмутиться, когда Жданова вынимает сигарету из его пальцев, но, пораженный, замирает, когда Катя подносит ее к губам и делает затяжку. Она заходится в приступе удушливого кашля практически в ту же секунду, потушив никотиновую палочку о близлежащую пепельницу, и Александру становится смешно. — Ну как? Вкусно было? — С неприкрытой иронией в голосе интересуется он. — Чего ты добивалась вообще? — Думала, получится сексуально. — Оправдывается Катя, вытирая пересохшие губы тыльной стороной руки. — Как у тебя. — Сексуально? — Пораженно спрашивает он. — Да ты меня с ума свести решила, Пушкарева, — не спрашивает, констатирует он, стремительно роняя ее на кровать и намертво припечатывая ее тело к поверхности матраса. Ей становится нестерпимо тяжело дышать от его резкого порыва, будто что-то внутри нее обрывается и падает куда-то вниз, и Катя хватается обеими руками за его спину в тщетной попытке удержаться, вскрикнув от неожиданности. Его глаза темнеют на пару тонов, и она перестает различать в них границу между расширенным зрачком и радужкой. — Куда уж еще сексуальнее-то. Она приоткрывает рот, чтобы сделать жадный глубокий вдох, но успевает восполнить свою потребность в кислороде едва ли наполовину, прежде чем его рот оказывается на ее губах, накрывая их требовательным поцелуем. Катя едва поспевает за его торопливыми лихорадочными движениями и разочарованно стонет, когда Саша так беззастенчиво отнимает у нее возможность вволю насладиться мягкостью и вкусом его губ, поочередно пленяемых ее ртом. Даже через сомкнутые веки она ощущает его самодовольную ухмылку, но не может даже заставить себя попытаться осадить этого наглого напыщенного мужчину. Ей слишком хорошо от его ненасытных вминающих прикосновений к её бедрам, ее намертво прошибает током от его влажных дорожек на шее и укусов проступающих через кожу ключиц, она слишком слаба, слишком потеряна в своих ощущениях, чтобы прямо сейчас преподавать ему уроки вежливости, которые Воропаеву явно бы не помешали. Ей хочется ближе, теснее, больше, и следуемая только этой малообъяснимой внутренней жаждой, она судорожно обхватывает его ногами, притягивая к себе. Она задыхается от восторга, когда он оказывается внутри, плавно растягивая ее, от этого неописуемого чувства, когда она снова принадлежит ему. Ненадолго, только на сегодняшний вечер, не насовсем, но по-настоящему, до конца. Когда ей снова удается взглянуть на его лицо и его выражение, неподконтрольное ему от переизбытка тактильных ощущений, когда вновь удается увидеть его настоящим. Катя ощутимо сильно впивается пальцами в его плечи, зажмурившись от подступающей волны удовольствия, заставляя его зашипеть и двинуться глубже и резче, прежде чем замереть с шумным выдохом. Ее поражает чувство правильности происходящего, когда она ощущает тяжесть его тела на себе, удивляет, что ее не обуревает чувство вины, когда он оставляет влажные поцелуи в ключичной впадине. И когда Саша обхватывает ее лицо ладонью и оглаживает большим пальцем поверхность ее щеки, Катя находит в себе силы не отвести взгляд. — Я люблю тебя. — Воропаев снова пронзает ее своим болезненным признанием, и оно, словно яд, распространяется по всему ее телу до холодеющих кончиков пальцев. Его глаза не застелены поволокой жажды, и Катерина понимает, что это правда. — И я люблю тебя. — Преодолевая свой страх, произносит она, с благоговением ощущая, как он утыкается в ее шею и жадно вдыхает ее запах.