Крематорий

Дело идёт к зиме и воздух стал холодный. Ветер обобрал почти все листья с деревьев, остались одни кости веток. Чёрные кости. Зато теперь я хожу одев ватник, а под ватник телогрейку, на голову надеваю толстую вязаную шапку. Мне это нравится. Если идёт дождь, он меня не мочит, а то, что меня поливает вода, мне всё равно, я успею дойти до кочегарки, пока вода не пропитала одежду, хотя я иду медленно. Медленно. Тяжело. Хотя воздух холодный и доставляет мне удовольствие. Я не отказываю себе в удовольствии — останавливаюсь и дышу холодным воздухом. Дышу. Всё скоро пройдёт, надо успеть насладиться. Осенние ветра скоро оборвут последние листья. Я стою и наслаждаюсь. Лицо наконец начинает чувствовать прикосновения воздуха. Дождя уже нет, осталась одна сырость. С ветки упал жёлтый лист и полетел вниз, как по трубе, только вращаясь. Скоро всё закончится. Пора идти. На ногах мои резиновые боты, я как стоял в луже, так и дальше пошёл по ней. На чёрных ботах грязь: охра, размешанная с жемчужно-белым и вода в луже — такая же. Дождь размочил грунтовую дорожку-проезд к кочегарке. По обочине дорожки чёрным эпоксидным глазком на сломе блестят куски наронянного антрацита. С таким грузом на плечах мне тяжело петлять между луж, я уже старый. Мне важно дойти. Мой путь начался давно. Справа от проезда отходит дорога к прачечной. Она там, за кустами. Куст сирени по правую руку ещё зелёный — на удивление. Снизу у него нет веток — непорядочные люди ломают сирень по весне, а вот сажали-ли они её? Поэтому у куста низ голый, толстые ветки сверху, и от них как текущие по стеклу тонкие капли-потёки с хвостиками, только обратно притяжению поднимаются вертикальные тонкие ветки с зелёными листьями наверху. Рядом с ним кусты, имени которых я не знаю, на них листьев уже мало и все желтые, ярко-жёлтые, канареечные, обсаженные ближе к черешку багровыми пятнышками. За кустами, в прачечной, большие стиральные машины стоят в два ряда, друг над другом. За их большими круглыми окнами под гудение вращается больничное бельё. Внутри стиральных машин темно. В прачечной работала Анна Аркадьевна. Она выпивала, и как следствие, говорила: мушки перед глазами. Я пережил её. Я многих пережил. Но это не важно. Мне нужно дожить. Я ходил к ней в гости. У неё была кошка с голубой шёрсткой — сиамской породы в чёрной маске и в чёрных чулочках, злющая. Царапала её внучку, сироту. У Анны Аркадьевны я пил чай и слушал, что она говорила: что-то о подругах, о знакомых, об их семьях, и всё-всё в подробностях, так что ткался один сплошной ковёр из слов, в котором отдельных я и не различал. Жила Анна Аркадьевна в землянке неподалёку от прачечной больницы, где и работала. Я приходил к ней в гости по вечерам, мы садились пить чай, она говорила, я слушал и молчал. Мне сказать людям нечего. И потому, что эти люди совсем не моего круга, и потому что они даже не поймут того, что я могу рассказать. Когда темнело в окошках наверху, я уходил. Потом Анна Аркадьевна умерла, как я и предвидел, от удара. Я тоже страшный — возраст изуродовал меня. Не только возраст, конечно, но и работа. Истопник в кочегарке — грязная работа для низких людей, которая старит быстрее, чем жизнь в России. Я пожертвовал всем, чтобы добиться своего. Налево от меня отходит проезд к больнице, за спиной остался морг. Я прохожу перекрёсток со своей ношей вперёд, к кочегарке. Тишины кругом нет. Вместо неё царит нечто, что раздвинуло все объёмы, и только стучит, кажется, вновь начинающийся дождь по уцелевшим листьям и в эти объёмы вкатывается шорох. Тяжело нести мою ношу. Надеюсь, это одна из последних. Мне не о чем разговаривать с людьми. Впрочем, однажды я рассказал Николаю Фёдоровичу, когда он меня из себя вывел своими разговорами, кое-что. Его все звали дядя Коля, он работал председателем ближнего совхоза и был таков, что добился — его жена с тремя детьми развелась с ним и уехала в ближний большой город. Все его удовольствия были — он мне рассказывал о них — прийти на работу, сесть в кабинет, а в ногах у него был электрический обогреватель. - Хорошо и не дует — делился он со мной с таким видом, будто большего удовольствия и увлечения он не знал. Когда у него зимой потрескалась кожа на руках, он стал смазывать ладони гусиным жиром в смеси с мёдом. Сверху он надевал варежки. Дядя Коля встретил первого секретаря райкома на краю поля и тот уважительно снял перчатку и протянул дяде Коле руку для рукопожатия. Дядя Коля стянул варежку, оставив на руке пух и крепко пожал протянутую руку. Обернулся, уходя, а секретарь райкома держал перед собой ладонь и разглядывал её. Кажется, это, да ещё последствия моей беседы с дядей Колей, и отправили его вон с председательства. Дяде Коле привезли в совхоз компьютер. Как с ним работать, никто не знал, даже экономист. Дядя Коля украл все большие дискеты на 5 с четвертью дюйма и принёс ко мне — хранить. Он даже не догадывался, кто я, но чувствовал и считал, что такой странной и умной вещи место у меня. И да, я по-настоящему старый. Когда дядя Коля утомил меня рассказом о выращивании нутрий, я рассказал ему, чем занимаюсь я. А когда он не поверил, я показал. Люди обычно не знают, что такое пытка. Думают, пытка это про причинить боль. Конечно, нет. Боль это только средство. И она нужна не для удовольствия палача и даже не для того, чтобы помучить. Боль нужна для того, чтобы сломать основание личности. Личность подобна трёхногой табуретке — очень устойчивая конструкция. Однако, ножки можно и подпилить. Этим пытка и занимается. Оттого её так ценили прежде в судах. Личность, энергию которую осушили пыткой, действительно даст правдивые показания. У человека нет сил сопротивляться даже сообщая непродуманную ложь. Для этого пытка должна употребляться время, достаточное, чтобы резервы энергии обсохли. Боль ускоряет процесс. Но можно обойтись и без физической боли. Я показал дяде Коле весь процесс, он нескорый и после этого дядя Коля немного помешался в уме. Сил рассказать о моей работе у него и не осталось. А ведь это не работа, а тонкое искусство. Я пожертвовал всем, пошёл на то, чтобы быть среди грубых людей, ради главной цели. Я работаю в уже так давно построенной кочегарке при больнице. В неё я и иду из морга по кресту дорог. Немного-немного осталось. Хотя сил у меня ещё хватает, чтобы унести увязанный труп, но всё же я по-настоящему старый, уже тяжело. - ОРРРИК! - это крик среди поеденных временем серых скал, роняющих от крика каменные крошки в пропасти. Это вовсе не Общество развития и распространения идей Кремации в РСФСР. Это общество названо в честь этого крика. - ОРРРИК! В футеровке кремационной печи окна, через которые подаётся горящий газ. А мне они нагоняют память о зубцах и бойницах средневекового замка, через которые рвётся жадное и голодное пламя. После революции для наших целей учредили общество, которое должно было распространять идеи строительства крематориев. Первые билеты были выданы Сталину, Молотову, Калинину. На самом деле крематории были нужны потому, что яйца огненосных драконов нельзя согреть обычным огнём. Нужен огонь от человечьих тел. Нацисты спешили, и оттого сжигали живых — так получается больше необходимой энергии. Советы действовали медленно и методично, и оттого сжигали мертвецов. Однако, никто не успел. Или не преуспел? Мне уже всё равно. Я близок к своей цели. Я был рождён, выращен и призван для высокого искусства. Моя жертва — оказаться среди этих людей ради своего мастерства и работы. И да, я очень старый. Под этой кочегаркой лежит одно единственное яйцо огненосного дракона. И я грел его много лет. Очень много лет. Моя цель уже близка. Зима не успеет придти, как он поднимется, а кочегарка как кочка с панциря, подняв облака золы, трухи, разламываясь, соскользнёт с его спины — это я ещё успею увидеть. @helloyauthor