Часть 1

Когда Лахабрея пришел в себя, Афина сидела за столом и что-то писала. Эрихтоний все еще висел на стене, удерживаемый эфирными цепями за руки и ноги, но сейчас он, кажется, тоже потерял сознание — его голова безвольно повисла, с губ свисала нитка слюны. Ужасно болела голова. Лахабрея поднял руку, потрогал лоб — и почти не удивился, увидев на пальцах кровь. Он попытался ощутить Эфир, чтобы применить магию — и обнаружил, что его связь с ним грубо перерезана, как ножом. Если бы у него было немного времени — она успела бы восстановиться. Если бы у него было немного времени. Вспомнить то, что случилось, удавалось с трудом. Он пришел сюда, в эту лабораторию, чтобы спасти Эрихтония. Здесь Афина предложила объединить души. А потом? Что было потом? — А потом ты пропустил удар, — спокойно сказала она, рассматривая письмо, над которым трудилась. Наверное, Лахабрея произнес последний вопрос вслух. — Послушай, как тебе: «Уведомляю, что Лахабрея, Творец, не сможет принять участие в нескольких ближайших заседаниях Совета Четырнадцати в связи с болезнью»? Или нужно конкретизировать, чем именно ты заболел? Он пропустил удар. Кретин. Он ведь знал, что она собой представляет. Знал, когда шел сюда — и все равно зачем-то согласился ее выслушать. Если Лахабрея, Творец, и был чем-то болен, то прискорбной тупостью и не менее прискорбным доверием к тем, кому доверять нельзя. — Отпусти Эрихтония, — проговорил он. — Сейчас у тебя есть я. Используй меня, а его отпусти. Афина вздохнула. Отложила письмо, подперла щеку кулаком. — Знаешь, я думала об этом, пока ты валялся без сознания, и я, пожалуй, действительно готова его отпустить. Но у меня будет к тебе условие. Лахабрея молчал, давая ей возможность озвучить, но она не стала продолжать. Поманила его пальцем: он послушно приблизился, оказавшись у ее ног, и Афина поставила пятку ему на плечо. — Мы все еще супруги, мы не разводились, — мягко напомнила Афина, когда он никак на это не отреагировал. Он сделал вид, что не понимает, и она нахмурилась: — Ты только что сказал, что хочешь, чтобы я заменила Эрихтония тобой. Но при этом отказываешься выполнить простейшую просьбу жены. Как мне верить, что ты станешь послушным экспериментальным объектом? Ему нужно было время. Лахабрея накрыл ее ступню своей ладонью. Скользнул пальцами вверх по лодыжке. Наклонив голову, прикоснулся губами к коже, покрытой редкими светлыми волосками — и был вознагражден прерывистым вздохом. Когда-то, сразу после свадьбы, Афина обладала куда более горячим темпераментом, чем он. Она хотела заниматься любовью каждый день, дома и в лаборатории, она без долгих, лишних уговоров возбуждала его и взбиралась сверху. После того, как она забеременела Эрихтонием, она немного успокоилась, они стали более совместимы, но это распределение ролей — Афина командует, он подчиняется и ублажает ее так, как ей хочется — сохранилось в их браке до тех пор, пока они не подошли вплотную к разводу, пока из этого брака не исчезли последние следы любви и близости. Сейчас она тоже хотела командовать, и Лахабрея привычно, как годы до того, подчинился. Принялся покрывать поцелуями ее стройную ногу, продвигаясь вверх, к бедру. Пропустил удар. Дурак. Ему все равно нужно было выиграть немного времени, почему бы и не так? Он знал ее тело. Знал, где именно нужно поцеловать, как именно потереть пальцами, чтобы она застонала, запрокинула голову в наслаждении. Лахабрея раздвинул пальцами складки между ее ногами, припал — губами и языком, слизывая влагу с розовых лепестков. От ее запаха и вкуса слегка закружилась голова; он мог обманывать себя сколько угодно, но он женился на ней по большой любви — и все еще не перестал желать ее. Какой бы безумной она ни оказалась, что бы ни делала с их сыном в этой лаборатории — она оставалась самой прекрасной женщиной, которую он когда-либо встречал, и даже если бы он не пропустил тот удар, ему все равно еще долго снились бы моменты их близости. Афина застонала, вцепилась в его волосы, прижимая его голову плотнее — и он погрузил два пальца в тесное, истекающее смазкой отверстие, принялся вталкивать их внутрь и вынимать, нащупывая нужный ритм, следя за ее реакциями. По щекам и ключицам Афины пошли красные пятна, она запрокинула голову, захлебываясь стонами, и кончила — укусив собственное запястье, сжавшись вокруг его пальцев. Лахабрея отстранился, облизывая перепачканные в смазке губы. У него стоял. У него так стоял, что он готов был взять ее прямо сейчас. Если бы это был обычный день, обычная близость в браке, он одним движением сбросил бы с ее стола все записи, уложил ее на этот стол спиной, раздвинул ноги и, придерживая ее колени, заставил ее кончить снова, а потом еще раз. Он ничего из этого не сделал, хотя, пожалуй, стоило бы. Связь с Эфиром все еще не восстановилась, ему нужно было время. Афина, тяжело дыша, сползла в кресле пониже, дотянулась ногой до его паха. Улыбнулась, ощутив под тканью робы, какой твердый у него член. — А хотел ли ты этого развода? — лукаво спросила она и поправила волосы. Ногу она при этом не убрала, продолжила давить пальцами через ткань, двигать ступней, надавливая сильнее, а потом ослабляя нажатие — и Лахабрея ощутил, как теперь уже ему становится трудно дышать. — Слушай мое условие, — сказала Афина, и он с трудом вспомнил, о чем речь. — Ты, к сожалению, слишком стар для моих экспериментов, так что никак не можешь послужить заменой для Эрихтония. Но я отпущу его — если ты дашь мне новых детей. Лахабрея покачал головой и ответил — что было довольно сложно, учитывая, что она все еще ласкала его ногой: — Ни за что. Я пришел защитить своего ребенка, если я отдам другого — все это потеряет смысл. Афина улыбнулась. — Знала, что ты это скажешь. Не волнуйся, я все продумала. Ложись животом на стол. В первую секунду он не понял. Потом понял, и краска залила его щеки — хорошо, что на его темной коже румянца видно не было. Вскоре после свадьбы они прикупили в торговой галерее в Амароте искусственный член из кости — чтобы разнообразить свои ночи, и чтобы Афина не скучала, когда Лахабрея будет слишком занят делами Совета и Пандемониума. Тот член, кажется, так ни разу и не побывал в Афине, зато множество раз побывал в нем. Лахабрея не понимал, что она находит в этом, какое ей от этого удовольствие, но ему самому это нравилось, и поэтому он решил, что нравится и ей — раз она раз за разом предлагает ему это. Он послушно поднялся, сдвинул все документы на один край стола, лег на него грудью. Афина сама задрала подол робы, спустила нижние штаны. Ее пальцы скользнули между ягодиц, коснулись входа, кончик пальца надавил, проникая внутрь. — Не зажимайся, — попросила Афина. — Ты же не девственник. Не хочу тебя травмировать. За спиной что-то разбилось, и Лахабрея повернул голову. Разбилась банка с мелкими белыми кристаллами, стоящая на полке совсем рядом с бессознательным Эрихтонием. Разбилась, потому что ее зацепило огромное яркое крыло, заполнившее собой половину лаборатории. Афина трансформировалась, и у Лахабреи ушло секунд десять, чтобы осознать, что это не к добру. Он дернулся, пытаясь встать со стола — но она удержала его, вцепилась в его шею сзади, прижимая ее к столешнице. В этой форме она была куда сильнее, чем любая обычная женщина-Древняя, и, как бы сильно он ни сопротивлялся, ему никак не удавалось вырваться из ее захвата. «Магия, магия, мне бы хоть каплю магии, хоть камень сотворить, чтобы было чем ударить ее по голове!» Ничего. Возбуждения как ни бывало, член опал, но Афину, кажется, это уже не волновало. Она одним толчком раздвинула шире его ноги и он ощутил, как ко входу прижимается что-то шершавое, с неприятно-твердым кончиком, совершенно не похожее на пальцы или даже на тот самый костяной член. Он не хотел думать о том, что это может быть, какая именно часть тела насекомоподобной Афины могла использоваться с такой целью. «Яйцеклад. Это яйцеклад. Вот сейчас самое время для какой-то блестящей идеи — более блестящей, чем поговорить с Афиной или попытаться потянуть время, ублажая ее». Идей не было. Он мог надеяться только на магию — но магия все еще не подчинялась ему. Яйцеклад проник внутрь, раздвигая мышцы, и Лахабрея застонал — но не от удовольствия, а от боли. Он был не очень толстый, но слишком твердый и будто сегментированный — острые края сходящихся сегментов давили на стенки внутри, и в этом не было ничего возбуждающего или приятного. Хорошо, что Афина не двигала им — просто ввела, и когда Лахабрея подумал было, что этим все и ограничится — он ощутил, что по яйцекладу что-то движется, расширяя его, продвигаясь внутрь его тела. Он закричал.   Афина приковала его эфирными цепями к стене. В отличие от Эрихтония, он не висел — сидел на полу, но вырваться от этого было не легче. Все еще бессознательный Эрихтоний лежал на полу неподалеку, и Лахабрея пытался дотянуться до него — и никак не мог. Афина, сидя в кресле, в который раз перечитывала письмо для Совета. — Нет, я думаю, все-таки нужно указать болезнь. Ты будешь отсутствовать не день и не два, а до тех пор, пока не выполнишь свою часть сделки, а значит, тебе нужна весомая причина, — она бросила взгляд на лежащего на полу Эрихтония. — Не волнуйся, с ним все будет в порядке. Я позабочусь о нем, а через какое-то время ты тоже сможешь к нему вернуться. Ну, я надеюсь, что сможешь — видишь ли, я никогда раньше такого не делала, и понятия не имею, как для тебя все это пройдет, у меня есть только теория… Лахабрея молчал. Где-то снаружи, за стенами лаборатории, загорался рассвет.