Часть 1

Раф часто просыпалась по ночам. В холодном поту, с мокрыми ладошками и гулко стучащем в груди сердцем. Ей не хватало кислорода. Влажная челка неприятно липла к лицу, а теплое, тяжелое одеяло напоминало клетку — ту самую, куда ее однажды поместили генералы. Обездвиживая, заставляя лишь смотреть и страдать, пока Ангельская Звезда не вырвется на свободу. Хотелось сбежать, скрыться, спастись. Как тогда. Но Раф лишь ерзает, двигается чуть назад, прижимаясь поясницей к чужому расслабленному во сне телу. Замирает и успокаивается, когда слух начинает ласкать его тихое, размеренное дыхание. Сульфус жив. Рейна, генералы, непрекращающиеся концы света — это все в далеком прошлом. Как и ненужное бессмертие, которое кинули ей однажды под ноги, пытаясь тем самым искупить вину за похищение родителей. Сейчас все хорошо. «Мы вместе, мы справились, мы в безопасности», — повторяет себе из раза в раз. — Опять кошмары? — сонным, но в тоже время обеспокоенным голосом спрашивает Сульфус, и его теплая, почти горячая ладонь мягко ложится на выпуклость ее живота. Раф рассеянно кивает и оборачивается, рассматривая его лицо. Любуется медово-карим омутом и взъерошенными от долгого сна волосами цвета вороного крыла. Пальчиками скользит по лицу, разглаживая затесавшуюся меж бровей морщинку — признак тревожности. Едва заметно улыбается, непроизвольно задумываясь о том, насколько он красив. Дьявольски. Даже пролетевшие года над ним не властны. Они оба, вне всяких сомнений, изменились. Стали старше, взрослее, спокойнее. Научились жить как обычные люди, ходить на работу и выполнять кучу других скучных обязанностей. Поняли, что такое простуда и недосып; узнали, как правильно переходить дорогу, водить машину и пользоваться кредитками. Это было тяжело первое время. Человеческая оболочка казалась такой хрупкой, ненадежной, быстро стареющей и ломающейся. Удивительно, как эта цивилизация вообще умудрилась выжить, учитывая, что начала свое развитие с камней, палок и убийства мамонтов. Но за прошедшие десять лет это в итоге перестало казаться странным. Приспособиться и привыкнуть ведь можно ко всему? Целый новый мир открылся в одночасье и, несмотря на трудности, им нравилось это. Познавать все вместе. Просто жить и не оглядываться. Раф с интересом наблюдала за их трансформацией: за тем, как подростковые черты стирались, уступая место взрослой осознанности. Как оба они мирились с быстротечностью времени и оттого, наверное, ценили каждую минуту пуще всяких сокровищ. Все изменилось колоссально и бесповоротно. Вот только привычный ехидный блеск в его глазах никуда не делся. И она чертовски это любила. — Иди сюда, — ласково призывает, раскрывая объятия. Раф, не теряя ни секунды, охотно льнет ближе. Неловко переворачивается на другой бок и теряется в коконе его рук. Утыкается в грудь и закрывает глаза, насыщая лёгкие родным запахом. Сказал бы ей кто-нибудь тогда, в шестнадцать, что покой свой обретёт в объятьях дьявола — никогда бы не поверила. Посмеялась бы, назвала сумасшедшим. А теперь жмется ближе и носит его дитя под сердцем. — Расскажешь, что снилось? Раф быстро мотает головой из стороны в сторону и рвано выдыхает. Это так неловко, глупо, что даже обсуждать не хочется. Говорили ведь об этом сотню раз. Это все из-за глупых гормонов. Тревожность ведь сопровождает всех будущих мам? Так ей сказали людские целители в смешных белых халатах. А еще посоветовали больше отдыхать и гулять на свежем воздухе. Глупости. Но чего еще ожидать, если сама не могла рассказать всю правду смертным, что не знают о другой стороне жизни? Вечной, опасной, таинственной. Но Сульфус знает. Ему можно доверить абсолютно все. Потому что не осудит, поймет, поддержит. Но безгранично ли его терпение? Всё это повторяется постоянно. Вдруг ему надоест? С тех пор, как узнала о беременности, Раф часто просыпается посреди ночи в холодном поту. Дрожит, не имея возможности вздохнуть, и ощущает, как быстро колотится сердце, разгоняя по венам кровь, что смешалась с адреналином и страхом. Прогоняет из памяти ужасные картинки, где их малыша забирают, варварски выдирая из рук. Щемится, беззвучно скулит, пока не осознает в полной мере, что это всего лишь сон. Лекарство и спасение находит только в одном. В руках супруга, который, словно все чувствуя, тотчас просыпается следом за ней и забирает всю боль. Именно поэтому Сульфус никогда не оставляет ее одну по ночам, отказавшись от своих прежних забав в виде безумных гонок на мотоциклах и казино, где любил обдурять наивных толстосумов. Привычки из прошлой жизни. За это все ей невероятно стыдно. Перед ним и их еще нерожденным малышом, которого, вне всяких сомнений, пугает своим состоянием. Обижает. Должна же быть в состоянии нескончаемой эйфории, восторга и радости от своего положения. Так почему же все иначе? Она всегда хотела стать матерью. Еще когда играла в куклы вместе с Ури. Представляла, визуализировала все в красках, понимая, что это вполне естественный итог. Надо лишь закончить Золотую школу, университет, найти хорошего парня-ангела и дать свадебный обет перед взором Высших. Все просто. Логично. Правильно. А потом узнала страшную тайну своего прошлого. Увидела изуродованное Темной Сферой тело отца и застывшее на сотни лет каменной маской лицо матери, заживо похороненной в стеклянном гробу. Тогда-то и начала бояться. Страшилась одной лишь мысли, что с ней и ее ребенком поступят однажды так же. Бессмертным ведь ничего не стоит просто прийти и уничтожить все вокруг себя. Испепелить, потешиться прахом чужих надежд. «Я не позволю, чтобы с тобой или нашим ребенком что-нибудь случилось», — так ей сказал однажды Сульфус. Раф не смогла найти ни одной причины, чтобы ему не поверить. Никогда ведь ее не обманывал. Но что-то внутри нее все равно терзалось, кровоточило, ломалось. Выворачивало наизнанку до нервных судорог. И чем больше рос ее живот, тем сильнее укоренялся этот страх. Преследовал по ночам, душил своими костлявыми пальцами и калечил душу. До тех пор, пока Сульфус не возьмет ее за руку. Сожмет крепко, решительно. Подарит силы. Он не высыпался, уставал, тревожился, но выполнял этот привычный ритуал без всяких жалоб. Ни разу не упрекнул, не высмеял и не оттолкнул. В нем, кажется, хранилось всё терпение этого мира, и она никогда не устанет его за это благодарить. Он утешал и заботился. Гладил по волосам, прижимал к себе и мог долго-долго что-то рассказывать. Или выслушивать. Утирать слезы. Приносить ее любимое миндальное печенье прямо в постель. По несколько раз за ночь вставать и проверять, заперта ли дверь. Все эти глупости он делал с абсолютным спокойствием и невозмутимостью. И в такие моменты Раф понимала, что не ошиблась. Тысяча бессмертий не стоили и дня, прожитого рядом с ним. — Тише, мой ангел. Все хорошо. Она улыбается, ощущая почти невесомый поцелуй на макушке. Скользит пальчиками от его ключиц вниз, выводя непонятные символы. Останавливается, ощущая, как под кожей отчетливо стучит сердце. Слегка краснеет, вспоминая, как считала его бездушным и бессердечным чудовищем; как ненавидела и не хотела видеть дальше собственных предрассудков. До чего же глупой теперь себе кажется. Готова вечность просить прощения. — Помнишь, как было в прошлый раз? Лучше успокоиться, пока он не проснулся и снова не начал пинать тебя по ребрам, — усмехается, пропуская ладонь сквозь ее локоны. Раф едва слышно стонет, вспоминая те ужасные ощущения. Ребенок явно унаследовал не лучшие черты характера от обоих родителей. По телу разливается тепло, когда его свободная рука проникает под одеяло и ложится на живот, поглаживая и даря чувство абсолютной защищенности. Малыш тут же отзывается, ощущая близость своего отца. Несколько раз несмело пинается, чем вызывает восторженную реакцию у обоих. Поморщившись от болезненных толчков, но чувствуя себя при этом самой счастливой, она вдруг задумчиво произносит: — Мне кажется, что это все-таки мальчик. Это было их общим решением — не узнавать пол, оставить тайной до самых родов. И гадать, ждать, сгорать в нетерпении от интриги. Раф часто представляла себе именно сына; закрывала глаза и видела перед собой маленького сорванца с иссиня-черными волосами и золотисто-карими глазами. Полная копия своего отца. Забавно, учитывая, как сам Сульфус не раз заявлял, что мечтает о том, чтобы ребенок унаследовал ее оттенок глаз. Он смотрит на нее с хитрым прищуром и, не тратя время на раздумья, твердо отвечает: — Мне все равно. Главное, что он наш. Раф снова улыбается, на этот раз шире, так по-идиотски. Приподнимается, кладет ладонь на его щеку и тянет на себя. Обводит контур губ, подбородка, скул. Любуется. Насыщается манящей близостью. Убеждается, что все это по-настоящему. Он здесь. Её целиком и полностью. Живой. Здоровый. Любящий. А еще невероятно притягательный. Широкие плечи, подкаченное тело и белоснежная, словно высеченная из белого мрамора кожа, обрамленная рванными полумесяцами шрамов — напоминаниями о боях, которые остались далеко позади. И пусть это добавляло некий шарм, мужественность его образу, всегда до безумия хотелось исцелить каждый из них. Забрать, растворить без остатка. Сульфус, безусловно, был чрезвычайно хорош собой и знал об этом, частенько пользуясь этими привилегиями в прошлом. А теперь принадлежал лишь ей одной, и от одной мысли об этом все внутри переворачивалось. — Хочешь миндальное печенье? — Нет, — шепчет на выдохе, когда ощущает привычный жар внизу живота, — сегодня я хочу кое-что другое. Несмело, как в первый раз, приближается и целует. Пробует, исследует, дразнит. Так невинно, неуверенно, словно готова в любую секунду пойти на попятную. Знает, что ему это нравится. Своеобразная маленькая ролевая игра, которая по щелчку пальцев отбрасывает их в прошлое — самое начало отношений, когда она до последнего сопротивлялась, не желая признавать тот факт, что бесповоротно влюблена. И как ей только удалось так долго продержаться, играя в недотрогу?.. Ему нравилось ее добиваться, подстегивать, соблазнять. Видеть, как ломаются внутренние барьеры и убеждения, вложенные Высшими Сферами; как желания постепенно поглощают голос разума и обнажают до самых костей. Выдают истину. Сульфус тут же перехватывает инициативу и впивается в губы более страстно, нетерпеливо. Прижимает к себе за затылок и одним быстрым, сильным движением сажает себе на бедра. Его никогда не нужно было просить дважды. Раф едва слышно ахает, ощущая его желание, и оттого сама распыляется еще больше. Вздрагивает, когда его руки проникают под тонкую материю шелковой сорочки и впиваются в ягодицы. — Черт, почему ты не надевала ее раньше? — хрипло интересуется, переходя с поцелуями к тонкой изящной шее. — Всегда хотел посягнуть на твою добродетель и соблазнить, пока ты в белом. — Благодаря кое-кому от моей добродетели уже давно ничего не осталось, — хмыкает, зарываясь пальцами в его волосы и оттягивая корни. Раф ненавидела белый цвет. Прежде он всегда ассоциировался со светом, чистотой и доблестью архангелов и серафимов. И потому носила его, надеясь стать похожей на всех них. Доказать свою праведность. Стать настоящим служителем света и заставить поверить, что человеческий подкидыш тоже чего-то стоит. Пока не поняла, что так теряет саму себя. Свою индивидуальность. Ее истинно любимые цвета — все оттенки синего и голубого. Как небо в ясную погоду. Или как море, в котором он учил ее плавать. Сульфус знал и об этом. Поэтому часто дарил платья именно голубых тонов, говоря, что они замечательно сочетаются с цветом ее глаз. Любовался, вселяя непомерную уверенность в себе, своей уникальности и женской привлекательности. Смотрел с голодом, восторгом и капелькой ревности, будто опасаясь, что кто-то захочет ее украсть. А потом прижимал к себе, безжалостно срывая и портя изящную материю. Доводя до исступления и клятвенно обещая, что купит новое. Она стонет, когда его руки опускают тонкие бретельки сорочки и высвобождают полную, налитую грудь с призывно торчащими розовыми сосками. Один из аспектов беременности, который ей определенно нравится. Сульфус легонько сжимает одну из них, помня о чрезмерной чувствительности. Вбирает в рот, посасывает, оттягивает. Раф ёрзает, соблазнительно покачивая бедрами и смущаясь от того, каким неприлично мокрым стало собственное белье. Месяцы воздержания однозначно не шли им на пользу. Довольно улыбается, когда в ответ на провокации из его рта доносится сдавленное шипение. — Нам можно? — нетерпеливо спрашивает севшим от возбуждения голосом, и она практически умиляется тому, насколько Сульфус щепетилен в вопросах ее тела и здоровья. Дьявол, выросший в убеждениях абсолютного эгоизма, жестокости, безразличия по отношению к другим, сейчас трепетно заботится о чужом комфорте: спрашивает разрешения, можно ли ему взять то, что и так ему давно принадлежит. Не забавно ли? Раф быстро кивает, заглядывая ему в глаза. Никогда не устанет любоваться тем, как завораживающе темнеет оттенок его глаз при возбуждении, трансформируясь из золотистого в темно-коричневый. Пленительное зрелище, которое готова созерцать вечно. Сульфус, расплываясь в ее любимой ехидной ухмылке, быстро приспускает боксеры, а после с той же скоростью отодвигает край ее кружевного белья в сторону. Скользит по влажным складкам, раззадоривает, подготавливает. Делает то нарочито медленно, издевательски, заставляя сгорать от нетерпения. Жестоко мстит за все провокации с ее стороны. Из груди вырывается громкий стон, когда его пальцы задевают клитор, стимулируют, дразнят так, как ей всегда нравилось. Не давая опомниться, он сместился чуть ниже, раздвигая и двумя другими проникая внутрь. — Хватит… не томи… Сколько бы раз не делал с ней всего этого, Сульфус никогда не мог в полной мере насытиться и насладиться. Терзался от двух желаний сразу: продлить этот момент до бесконечности и перевернуть ее на спину, оказаться меж длинных стройный ног и попробовать на вкус. — До чего нетерпеливая, — насмешливо протягивает, хотя сам не понимает, как до сих пор сдерживается. Такая жаркая, узкая, влажная — ему и самому не терпелось оказаться в ней. Почувствовать. Забрать всю до остатка. Вспомнить, насколько идеальной она всегда была. Хотел так много всего и сразу. Но не мог позволить себе закончить эту игру столь быстро. Любил мучить, оттягивать момент, видеть, как сгорает от желания. Упивался каждой секундой, словно опасаясь, что все это — лишь наваждение, мираж; что в любой миг она исчезнет, растворится в его руках призрачным видением. А его самого откинет далеко назад — во тьму, смешанную с безнадежностью и презрением, невозможностью коснуться и приковать к себе мечту стальными путами. Раф не выдерживает первой и перенимает инициативу, откидывая его на подушки. С протяжным стоном опускается, вбирая длину сантиметр за сантиметром. Дает себе всего пару секунд, чтобы привыкнуть, а после, упёршись ладонями ему в грудь, начинает медленно двигаться. Она никогда не брала все в свои руки, предпочитая отдавать власть ему. Нервничала, краснела, стыдилась собственной неопытности. Смущалась от всего того, что он с ней делал, даже несмотря на то, как хорошо это ощущалось. Ангельское консервативное воспитание выбить из себя было тяжело. Боялась сделать что-то не так, ведь не имела богатого опыта. Потому всегда была податливой, скромной, послушной. Сульфусу, кажется, это даже нравилось и по сей день, ведь постель — единственное место, где она ему не перечила и подчинялась. Беспрекословно. До сих пор. Чертовы гормоны. Он посмотрел на нее с капелькой удивления, смешанного с восхищением, и позволил управлять ситуацией. Тихо шипел и осторожно, ненавязчиво помогал, положив руки ей на бедра и задавая нужный ритм. Следил за лицом, считывая эмоции и понимая, в какой момент ей особенно хорошо. Повторял те движения, ловя каждый вздох, стон и шепча что-то неразборчивое. Видел, как хмурится, теряет контроль, и оттого сам сходил с ума, не в силах противостоять. С клокочущим, раздирающим душу недовольством осознавал, что не продержится так долго. Слишком давно между ними не было этой манящей близости, что вызывала дрожь во всем теле от одной только мысли; слишком давно не позволял себе касаться ее, боясь причинить вред и игнорируя свою порочную природу. А еще слишком сильно любил. Всего этого было слишком. Практически в избытке. Любил ее беспрекословно, жадно, собственнически. Такую хрупкую, беззащитную, уязвимую травмами прошлого, и в то же время сильную, стойкую, абсолютно восхитительную в своей непокорности. Давно уяснил, что она скорее предпочтет умереть, чем отступить и признать поражение. Преклонялся перед этим, возносил ее на пьедестал и боготворил так же, как люди — своих странных, мифических кумиров. Обожал ее до сумасшествия, боли, убеждаясь, что судьба все-таки есть. Раф была создана специально для него. Она сладко стонала, и это лишь еще его больше заводило. Ласкала грудь, совершая умопомрачительные движения бедрами и меняя темп по своему усмотрению; иногда останавливаясь и делая небольшую паузу, чтобы склониться и поцеловать. Его собственные руки же кружили по ее телу, заново изучая. Впивались в ягодицы до ярких отметин, очерчивали линию позвоночника и оттягивали назад длинные шелковистые волосы. До чего же старательная. Сладкая. Отзывчивая. Внутри все сгорало, раздиралось до кровавых ошметков от фееричного осознания: всему этому научил ее он сам. Только ему одному всегда принадлежала. Всецело. Никто доселе не смел касаться. Мысли эти, пусть и приятные, были, вне всяких сомнений, эгоистично-неправильными. Плевать. Никогда и не отрицал, что является истинным ублюдком. Раф в какой-то момент словила себя на неправильных мыслях, вспомнив о своем ужасно огромном животе, растяжках, прибавках в весе. Смутилась, до боли прикусив нижнюю губу и против воли думая о том, как ему, должно быть, тяжело. Но, поймав его взгляд, также быстро успокоилась. То, с какой любовью и жаждой он смотрел на нее, добавляло уверенности. Почувствовав, как жар внизу живота становится сильнее, Раф ускорилась, двигая бедрами резче. Сульфус приподнялся, привлекая ее к себе ближе и меняя угол проникновения. Заполняя собой полностью. Не оставляя меж их телами и миллиметра. Целовал грудь, шею, ключицы, пальцами стимулируя клитор, чтобы приблизить момент экстаза. Входил то медленно, мучая обоих, то резко вбивался до громких шлепков. Еще пара толчков — и она громко застонала, откидывая голову назад и разлетаясь на тысячу осколков. Мышцы непроизвольно сократились, с силой сжимая его внутри себя. Раф размякла в его объятьях, удерживаемая на весу только благодаря твердой хватке. Слишком чувствительная, уставшая, разморенная — она не проследила даже за моментом, когда он достиг своего удовольствия. Долго оставался в ней, не смея пошевелиться. Приходил в себя, рассматривая ее досконально, убеждаясь, что не причинил никакого вреда. Заново изучал черты любимого лица, вглядываясь в небесно-голубой омут, что потемнел от похоти. Провел пальцами по распухшим губам, скользнул ниже, к тому самому месту под линией челюсти, где отчетливо прощупывался пульс. Очертил силуэт родинки на шее, которой она так глупо всегда стеснялась, а он сам же — всецело обожал. Как и всё в ней. Дьявол, в такие моменты Раф была особенно красива. Перед глазами была пелена, а в ушах — лишь стук собственного сердца. В последний раз поцеловав его, глубоко, страстно, она медленно скатилась на другую сторону кровати. Пару минут тишины казались оглушающими, но спасительными. Прежде всегда следовал второй раунд, но явно не сегодня. Посмотрела в сторону прикроватной тумбочки, взглядом зацепившись за стрелку на циферблате и осознала, что уже давно перевалило за полночь. Чёрт. Он опять не выспится. — Согласись, что у меня чертовски классные методы борьбы со стрессом, — голосом, полным въедливого самодовольства неожиданно произнес Сульфус, закидывая одну руку за голову. — Из меня, кажется, выйдет неплохой психотерапевт? Подмигнул, наблюдая за тем, как Раф торопливо поправляет одежду. К его большому сожалению, ибо скорее предпочел бы, чтобы она всегда спала обнаженной. И лишь изредка надевала ту развратно-невинную белую сорочку. Услышав это, девушка цокает и закатывает глаза, старательно пытаясь восстановить сбившееся дыхание. — А еще это твой метод примирения, решения конфликтов и вообще любых сложностей, — не упускает момента съязвить, а после демонстративно кивает на свой живот. — Не совсем безопасный, кстати. — Зато действенный, — спокойно парирует, а после тянет ее на себя. — Только посмей утешать так кого-нибудь еще, — угрожающе шипит, но с удовольствием поддается навстречу. Вот она — их привычная семейная идиллия. То, без чего он уже попросту себя не представлял. Ради чего отказался от бессмертия, власти и привилегий дьявольского статуса. — Мы женаты уже десять лет, а ты все еще ревнуешь? Поразительно, — мнимо удивляется, не теряя шанс поиздеваться. — Я как кастрированная собака, если ты все еще не заметила. Практически евнух. Нежно целует запястье ее правой руки, как истинный джентльмен, и укладывает себе на грудь. — Не заметила, потому что умирала три месяца от токсикоза. Евнухи обычно не создают таких проблем, — проворчала, а после хитро на него посмотрела. — Хотя идея хорошая. Подумаю над этим на досуге. Возможно, нам действительно стоит записать тебя к врачу. — Ты первая об этом пожалеешь, уж поверь, — хмыкнул. — К тому же, разве можно моему шикарному генофонду пропадать зря? Я планировал настругать как минимум пятерых. — Вот сам их и вынашивай, — недовольно бурчит, с возмущением толкая его в бок. Сульфус смеется, понимая, что, кажется, точно не сможет прожить ни дня без их взаимных подтруниваний. То, что началось в стенах Золотой Школы с ненависти, однозначно закончится тем же. Только перемешанное с любовью. Для равновесия, конечно же. Сферы и вселенная ведь этого всегда добивались? — А теперь спи, мой ангел. Обещаю, что кошмары больше не потревожат, — тихо шепчет, подбородком утыкаясь в ее макушку и ласково, успокаивающе гладя по волосам. Зарываясь в них пальцами, перебирая и играя, как он всегда любил это делать. И Раф засыпает, положив голову ему на грудь. Зная, что пока он рядом, больно и страшно не будет. Сульфус всегда охранял ее покой. Даже если это значило, что придется пожертвовать собственным.