• ∞ •

      Борис часто мне снится. Но сновидения эти размытые, эфемерные, они едким дымом растворяются к утру, оставляя после себя исключительно разочарование и иногда — мокрую от слез подушку. Я чаще всего не запоминаю, о чём мы говорим, что делаем, — лишь ощущение его присутствия остаётся где-то на подкорке сознания, отравляя меня изнутри глубочайшей тоской день за днём, раз за разом, до нашей следующей лиминальной встречи.       После таких ночей я ощущаю разбитость, шатаюсь от стены к стене, будто и правда не спала, будто проводила с ним все часы, выделенные на отдых, будто смотрела в глубинные воды глаз и гладила пшеничные пряди. А потом много и долго думаю: почему так, я не отпускаю его или он — меня, почему образовалась эта странная, но такая необходимая связь. Рвать её, будто тонкую белую нитку, не хочу ни за что.       Но в этот раз всё иначе. Борис ощущается реально, касаясь, я чувствую его чуть прохладную кожу — созданный в моём наверняка воспалённом мозгу образ стремительно обретает плоть и кровь. Я улавливаю дыхание, взгляд ясных глаз прожигает, руки сжимают с силой, без разрешения, но едва ли мне хочется сопротивляться и просить прекратить.       Сейчас это не мелководье, к которому я успела привыкнуть. Алые простыни, горы подушек — похожий пейзаж, своим ярким цветом отсылающий в место, которое окрестила чистилищем, но другой. Интимный. Распаляющий. Заставляющий возжелать.       Теперь Борис стоит у изголовья кровати. Запустив руку в мои волосы, наматывает их на кулак и дёргает на себя. Это действие отзывается низким стоном, будто выбитым из моей груди. Я поддаюсь этой пошлой властности безвольно, ведомо, но добровольно, не потяни он — прильнула бы кошкой сама.       Ахаю и выгибаюсь, оголив шею, будто желая продемонстрировать Борису, что не снимаю подаренное им ожерелье, — подчёркиваю преданность, напоминаю о его важности в осколках моего существования в разрушенном и обвалившемся бетонными кусками мире.       — Хорошая девочка, — реагирует Борис; от низкого, чуть хриплого голоса по спине и рукам колет мурашками.       Смотрит властно, полуприкрытые глаза выражают возбуждение, которое, впрочем, он умело контролирует, играя со мной. А я готова сдаваться, проигрывать снова и снова, выполнить каждый приказ. Внезапно осеняет мыслью, что в целом на всё ради него готова: встать на колени или столкнуть в расщелину одного за другим весь отряд. Стоит ему попросить…       Но Борис лишь поддевает нить камней пальцем и привлекает меня к себе. Секунда. Один слишком короткий миг, который он смотрит мне в глаза. Внимательно изучая, будто выискивая в зрачках нечто, понятное и нужное ему одному, — секрет или тайну, ответы или мои порочные мысли, каких там сейчас тьмущая тьма.       Затем его губы касаются моих. Настойчиво и уверенно, снова властно, очень жадно, давая понять: я — его.       Мне отчаянно хочется задержать Бориса рядом с собой подольше — а лучше навсегда, — и я кусаю его нижнюю губу, не давая отстраниться. Чувствую солоноватую кровь, слизываю её, словно творя древнюю магию, которая может соединить два сердца. За него свою кровь отдала бы до последней капли.       Моя смелость явно распаляет желание. Сжимая мою талию, Борис тянет к себе, вдавливая в грудь, не оставляя ни дюйма. Только этого всё равно недостаточно, мне нужно с ним срастись, прикипеть кожа к коже. Закидываю ногу Борису на бедро, и он подхватывает её, увлекая меня ещё ближе. Снова короткий взгляд, чуть отстранившись, а после я жмурюсь, не в силах совладать с собой и той лавиной эмоций, которую в меня вселяет он.       Борис жадно целует. На грани отчаяния, помешательства, его светлые волосы растрепались, и я думаю, что многое бы отдала, чтобы видеть его таким во снах и дальше. Даже в порыве страсти ему удаётся сохранить благородство, что делает каждый его жест уверенным, спокойным и в то же время таким желанным. Может и хорошо, что он только снится? Так у нас не остаётся шансов расстаться, я навсегда запомню его таким — а затем и сама остыну, наверняка не дотянув до старости.       Усаживая меня на колени и снова потянув за волосы, Борис проходится по шее языком. Задевая чувствительные точки, добирается до пульсирующей венки, кусает, словно отвечая и мстя, толкает к себе, впиваясь пальцами в ягодицы, давая почувствовать, как возбуждён.       Схватившись за широкие плечи и чувствуя кожей холодную бляшку ремня, я невольно стону. Контраст моей разгорячённой, обнажённой кожи и холодного металла сводит с ума — рассылает по всему телу импульсы тока и дрожи. Я хочу больше, ближе, сильнее — его всего.       — Мне пора, Лэйн. — Борис же, жестоко оставляя мои губы, очерчивает костяшками пальцев скулу, и в его глазах появляется сожаление.       — Нет! — Я впиваюсь ногтями в его плечи, словно это может как-то помочь и спасти нашу ночь рядом. — Нет, Борис, нет!       Во мне всё разом гаснет, будто кто-то опускает рубильники или дует на дрожащие огоньки свечей. Борис уже ушёл из моей жизни, а теперь не может оставаться даже во сне, дать мне пусть самые крохи, позволить почувствовать хотя бы толику тепла. Он только уходит, каждый раз, он только оставляет меня в непроходимом тумане боли и бескрайней темени тоски. Было бы лучше, не знай я его вовсе?       — Не отпущу! — Во мне бушует истеричный страх.       Сжимая пальцами его шею, я впиваюсь в губы своими. Отчаянно, крепко, толкаясь языком в рот, так, чтобы Борис не дышал тоже, как я не могу вдохнуть без него всё то время, что существую в пограничном состоянии. Потому что в проклятый морозный день на холодном камне умер не только Борис — там погибла и я. Моя душа, если и была когда-то, стекла чужой кровью по острому клинку.       Борис отвечает. С тем же пылом, возвращая мне страсть, разделяя желание, глуша неутихающую тоску грязно-серого цвета. И это не поцелуй вовсе — нечто сродни попытке жадно и голодно поглотить друг друга; ему — забрать меня из мира живых, мне — украсть его у мёртвых.       Цепляясь за призрачный шанс, я опускаю ладони и принимаюсь спешно расстёгивать пуговицы рубашки. Всегда ясные глаза Бориса, отражающие погожее небо, сейчас по цвету сродни этой ткани — глубоко-синие, тёмные, несущие в себе самую страшную грозу. Меня не пугает — только влечёт. Я стягиваю ткань прочь, бросаю, льну к нему ещё ближе, трусь грудью о его грудь.       — Чего ты хочешь? — жарко шепчу на ухо.       Борис в ответ снова тянет мои волосы. Наши лица всё дальше, кожу на затылке саднит, но я — послушная, я — хорошая, я — сделаю всё, что даст хотя бы одну лишнюю секунду с ним. Это походит на помешательство, только мне плевать — давно обезумела, а сейчас лишь хочу логичный финал.       — Не молчи! — шиплю на Бориса, не в силах выносить прожигающий взгляд и ухмылку.       — Ты и так всё знаешь, Лэйн.       Его голос спокойный, ровный, уверенный, только я здесь в полнейшем раздрае, готова метаться из стороны в сторону от желания и тоски — адская смесь. Сильнее прижимаю колени к бёдрам Бориса, тянусь к своим плечам, чтобы спустить лямки платья, но не успеваю — он сам сжимает то в районе груди и с силой тянет вниз. Бретели рвутся, тонкая ткань трещит. Я совсем обнажена.       Продолжая оттягивать накрученные на кулак волосы, Борис костяшками пальцев скользит между моих грудей. Прохладный металл перстня обжигает тонкую кожу, заставляя меня дышать через раз — хотя это скорее хрипы, а не вдохи, в каждом из которых мольба. Он останавливается в районе живота, рисует круг вокруг пупка, поддевает пальцем край того, что осталось от платья, и рвёт до конца.       Я соскальзываю с его колен на пол и доверчиво смотрю снизу вверх, лащусь щекой к шершавой штанине, облизываю губы, решая вернуться к тому, с чего мы начали этот сон. Касаюсь пряжки ремня, нарочно прижимая ладони к твёрдому члену, расстёгиваю, игнорируя дрожь в руках.       — Я хорошая? — шепчу, желая не только снова получить похвалу, но и слушать голос, который как панацея и яд одновременно.       — Хорошая. — Борис гладит меня по голове. — Очень хорошая, Лэйн.       Он мягким прикосновением опускается к моей щеке, также невесомо скользит к подбородку, на который затем ощутимо надавливает, и я покорно открываю губы. Жмёт большим пальцем на нижнюю, толкает его в рот — обвожу кончиком языка, продолжая удерживать зрительный контакт.       В этом моменте сосредотачивается вся возможная интимность, а необузданное желание концентрируется внизу живота. Я прикусываю палец Бориса в районе фаланги, и он в отместку давит на язык. Громко стону, выгибаясь, закатываю глаза и свожу бёдра, чтобы совладать с собой. Невыносимо.       Влажным пальцем Борис ведёт по моим ключицам, а я наконец-то расстёгиваю его брюки, которые спешно принимаюсь снимать. Его член перед моим лицом — налитый кровью, большой, — и всё, чего мне хочется, почувствовать его внутри, но пока только обхватываю губами.       Реакция Бориса мне нравится: он издаёт хриплый стон и давит мне на затылок, заставляя взять глубже. Языком чувствую твёрдые выпуклые вены и тоже стону, пуская по стволу вибрацию, а затем отстраняюсь, оставляя вязкую слюну. Опять на него смотрю, жадно впитывая каждую черту, чтобы после вспоминать-вспоминать-вспоминать.       — Чертовски хорошая девочка, — снова хвалит Борис, и это как призыв к действиям.       Обхватываю ладонью головку, немного сдвигаю, надавливаю, кружа большим пальцем, насаживаюсь ртом, стараясь за раз вобрать как можно больше и глубже. Я страстно желаю сделать Борису хорошо — не для хвалебного слова, самой это нужно.       Он зарывается ладонью мне в волосы, в этот раз жмёт мягко и нежно, только задавая ритм, другой рукой гладит грудь, а я ёрзаю по полу, не в силах терпеть, и продолжаю двигать головой, заталкивая член практически в горло. Мне хорошо и плохо, слизистая раздражена, но моральное удовлетворение перекрывает всё.       — Потрогай себя, — командует Борис; я в ответ издаю лишь невнятное «м-м-м», не прекращая своих действий. — Дотронься до себя пальцами, Лэйн, — повторяет он. — Так, как тебе нравится. Так, как ты делаешь, когда думаешь обо мне.       Я исполняю. Скольжу ладонью между собственных ног, отбрасывая ошмётки полупрозрачного шёлка, что остались от платья, чуть раздвигаю колени, прижимая пальцы к клитору, и тут же приглушённо стону, сильнее сжимая губы вокруг члена.       — Умница. — Борис отнимает руку от загривка и вытирает мой подбородок. — Продолжай.       И я продолжаю. Ласкаю и его ствол языком, облизывая, двигаясь снизу-вверх, а затем обратно; и себя пальцами, введя сразу два в горячее мокрое лоно. Закрываю глаза, отпуская сознание, остаются только движения и наши приглушённые стоны. За веками пляшет тьма, она дурманит, состояние походит на опьянение или даже транс. В какой-то момент перестаю чувствовать собственное тело, и только Борис заземляет, оттягивая за волосы назад.       Жадно хватаю воздух, но нужно ли в целом дышать во сне. Убираю ладонь, растирая по складкам смазку, потом тяну к лицу Бориса, и он, ухмыльнувшись, медленно-медленно, будто смакуя, облизывает мои пальцы, томно прикрыв глаза. Это действие отзывается во мне новой волной безумного возбуждения, хотя и старую ещё не утолили.       — Это же сон? — уточняю дрожащим голосом просто на всякий случай; слишком реально всё ощущается.       — Разумеется. — Борис склоняет голову набок, смотрит с лёгкой насмешкой, будто мой вопрос глуп и нелеп. — Думаешь, я позволил бы в реальности кому-то на тебя посмотреть, не то что коснуться?       Отрицательно качаю головой, продолжая стоять перед ним на коленях.       — Я привык, что всё лучшее — всегда моё. — Глаза становятся ещё темнее, пальцы отпускают пряди и через миг сжимаются вокруг горла.       — Тогда возьми, — хриплю и в нетерпении дрожу.       Борис давит на шею сильнее, тянет меня ближе и сам наклоняется, целует. Страстно, с пугающим напором, опасно гранича с болью, а потом одним рывком возвращает на свои бёдра. Я сразу же жмусь к паху, стону в его приоткрытый рот, отвечаю таким же поцелуем, несущем в себе исключительное безумие.       Трачу секунду на вдох, который обжигает стенки лёгких, толкаю Бориса в грудь. Он опускается затылком на шёлковые подушки, золотые пряди рассыпаются по алому. Любуюсь мгновение, глажу плечи, грудь, потом затянувшуюся полосу шрама. Даже эта отметина кажется мне идеальной. Черчу пальцами по косым мышцам, обхватываю член — Борис ждёт, упираясь локтями в постель и приподняв уголок губ вверх. Делаю пару неспешных движений по всей длине, подползаю чуть ближе и жму головкой на вход, непроизвольно кусая губу.       Борис толкается бёдрами ко мне, призывая не медлить. И снова послушная, сажусь на него и стону, каждый дюйм твёрдой плоти делает всё теснее, растягивает, давит. Это слишком реально для сна и чрезмерно прекрасно для действительности.       Наша близость умопомрачительна. Она больше физиологии — она сакральная. Может, потому что не существует?       Мы танцуем на грани между светлой мечтой и ядовитой скверной, словно два призрака, запутавшиеся в сюрреализме. Каждое прикосновение — это не только низменное физическое соединение, но и откровение, раскрывающее тёмные глубины душ; у нас они чернее любой ночи. На мгновения даже верится, будто эта связь может осветить непроглядное апокалиптическое бытие, придавая ему смысл и значение. Два мира — живое и мёртвое; однако парадоксально то, что живым ощущается Борис, я же абсолютно точно погребена под руинами своего треклятого (не)верного выбора.       Мои движения быстрые, будто боюсь, что даже сон могут похитить. Финал до сводящего с ума необходим, но притом знаю, что он станет той самой гранью, которая закончит нашу ночь. И я всеми силами это оттягиваю, падаю Борису на грудь, жмусь к нему ближе, целую, до боли впиваясь ногтями и кусая губы, а он давит мне на ягодицы, наверняка оставляя отпечатки ладоней и перстня.       Стонем друг в друга, а иногда кричим, заполняем несуществующее пространство концентрированной похотью, которой больны. В этом безумии стираем границы — между телами, между желаниями, между реальностью и вымыслом. Страсть вытесняет вселенскую пустоту, топит вечную мерзлоту, которые давно жрут меня злобными гиенами изнутри.       Мы без конца и края, соединённые, одно целое, но страх пульсирует рядом с желанием: мимолетное забвение обратится золою, и по ту сторону меня ждёт заиндевевшая реальность, а Бориса — адские муки.       Меня пронзает этой мыслью на моменте крайней точки, когда всё тело сводит в сладости, а Борис вдавливает его в постель своим весом и толкается в последний раз — так сильно и глубоко, что кричу от боли, которая тотчас переходит в блаженство. Предыдущие сны выстраиваются в стройный ряд, перестают быть размытыми пятнами, я вспоминаю каждый — их было преступно мало.       Но пока на мысли нет сил. Обнимаю Бориса за шею, обвиваю ногами бёдра, продолжаю дрожать, впитывая кожей его тяжёлое дыхание. У нас только миг в океане вечности, и весь его я хочу потратить на объятия.       Только осознания уже громко гудят и шумят, подсказывая мне, что всегда происходит так. В каждом сне я задерживаю Бориса, не давая раствориться: слезами, уговорами, страстью. Это я его не отпускаю, это я держу рядом, не давая постичь покой.       — Мне нет покоя без тебя, Лэйн, — говорит негромко на ухо, зная мысли; потому что Борис — часть меня.       Это не чистилище — сейчас мы находимся на первом кругу Ада. Я была здесь, провела три года, но так и не вспомнила причин. Борису же уготовили последний — девятый, для предателей, соседствуя с Иудой Искариотом, Брутом и Кассием. Но каждый раз он идёт ко мне через все круги, минуя озеро Коциот и зловония, огненный дождь, гончих псов, переступает раскалённые могилы, выбирается из болота, расталкивает скупцов и расточителей, чревоугодников, не страшится кромешной тьмы. Ради меня.       — Потому что ты стоишь любых терзаний. — Борис целует меня в висок. — Теперь мне точно пора, Лэйн.       Я знаю и больше не смею задерживать, ведь за каждую минуту не мне — ему платить.       Борис кутает нас в прохладные простыни, я утыкаюсь между его ключиц и закрываю глаза. Нужно уснуть, чтобы вскоре проснуться, забывая всё, — так меньше душевной боли. Чувствую сильные руки на своей спине, губы на макушке, негромкий шёпот. Отпускаю сознание, но душой продолжаю держать того единственного, кто трогает не только тело — израненную и пустую до того душу.       — До скорой встречи, Лэйн…