***

— Тебе пора, — прошептала Кэролин в тишине больничной палаты. Было уже далеко за полночь. Прозрачный лунный свет лился сквозь большое открытое окно и омывал ещё одного обитателя комнаты, который сидел на широком подоконнике, скрестив руки. — Тебе пора, — повторила она, тщетно пытаясь говорить напористо, несмотря на измотанность и упадок сил. Казалось, этот разговор уже был. Возможно, так и есть? Из-за жара было тяжело вспомнить, тяжело отличить реальность от бреда. Весь день Кэролин то проваливалась в беспамятство, то просыпалась снова. — Риддик, просто уходи. Уходи, сейчас же, ну… — Помолчи. Она уставилась в потолок. Было слышно, как он думает — мрачно, что-то просчитывая. Не обращая на неё внимания, будто самое его присутствие никак не связано с её существованием. Кэролин вздохнула и облизала губы. — Бородатый мужик на рынке, — бесстрастно, будто речь шла о лепнине на потолке, произнесла она. — Он тебя узнал. И он был не один, их там трое или четверо. Теперь от него волнами исходило раздражение. Однако на этот раз он не стал перебивать. Риддик пожалел больную? Посмеяться бы, но Кэролин чувствовала себя словно выжатый лимон, она так устала. Мысли невольно вернулись ко всему, что случилось за последнюю неделю. *** Раны от биорапторов на М6-117 не убили её только благодаря первой помощи, которую оказал на шаттле имам — а ещё благодаря скорости, с которой они прибыли на Хелион-Прайм и сдали Кэролин хирургам. Нет, сами по себе повреждения не были смертельны — её едва не прикончила инфекция, которая случилась после выписки. В то самое утро они складывали вещи: скиф уже заправили. Они стояли у дома Абу и прощались. Кэролин и Риддику надо было лететь, а Джек оставалась с имамом. Пока Кэролин неделю лежала в больнице, Джек поселилась в большом доме Абу вместе с его немалым семейством. Особенно она сдружилась с братьями имама: те предложили звать их дядями и обещали научить охотиться на песчаных червей, которые обитали в открытой пустыне за городскими стенами. Джек хотя и согласилась остаться, настаивала, чтобы Кэролин и Риддик поклялись самой страшной клятвой, что вернутся хотя бы через месяц. Риддик на это только фыркнул, наотрез отказавшись: улетали они, чтобы обезопасить Абу и Джека, отвлечь от них Компанию и охотников за головами. Возвращение было исключено. Лицо Джек приняло упрямый вид. Так предсказуемо, так некстати — Кэролин даже хотелось вслух зарычать на Риддика. Ясное дело, если не пообещать вернуться, девчонка дождётся их ухода, а потом прикуёт себя к переборке. Кэролин немного подсластила пилюлю, пообещав присылать сообщения, а через три месяца возможно получится выбрать время для возвращения. И напомнила, что это совсем неплохо для обычных гражданских, которые не хотят терять связь с не слишком легальными пилотами. Джек успокоилась, и загрузку скифа закончили без особых происшествий. В полдень, когда они закупали последнее на базаре, Кэролин заметила, что Риддик стал вести себя немного иначе. Начал держаться правой стороной ближе к северу, несмотря на немилосердное сияние Хелион-Прайм — будто хищник, который почуял добычу. Она проследила за его взглядом и заметила, как на него пялится какой-то мужик с густой бородой — прямо-таки открыто разглядывает, не обращая внимание на толкающихся прохожих и лоточников. Кэролин прошиб пот, она даже не стала торговаться, переплатив за выбранное — никак не получалось отвлечься от бородача и тех, кто появился рядом с ним. Она не сразу поняла, что в пот её бросило вовсе не из-за жары, хотя солнце на рынке жарило нещадно. Вслед за пониманием пришли спазмы, потом головокружение — и вот она соскальзывает на пыльные камни мостовой у прилавка, бормоча: «Одну минуту, минуточку…» Кэролин помнила голос продавца, который впивался в уши словно сирена. Он говорил, что тепловой удар может случиться с каждым, особенно с такой светлокожей. Умолял уйти с солнцепёка, хотел даже бежать в больницу, если она не сможет подняться. Там за ней присмотрят, уверял торговец, медицина тут была лучшей в системе, бесплатной для гостей и местных, слава Аллаху. Я уже была в больнице, хотела возразить она. Всё уже поправили, это просто небольшой жар и всё. Но сил на ответ не осталось. Она помнила, с каким лицом стоял над ней Риддик: посмотрел сквозь очки на бородача — скорей всего, охотник за головами — потом развернулся к ней, поглядел, будто решая в уме уравнение. Расчёт был прост, и они оба его уже знали. Так что Кэролин приняла его помощь — прощальный подарок от человека, которого она уже не надеялась увидеть никогда. Беглый заключённый и убийца — но на ум при мысли о нём приходило совсем иное. Особенно после того, как они в обнимку ползли сквозь темноту, прячась от монстров. После того, как едва сбежали с той адской планеты. После того, как она едва не умерла в скифе совсем рядом с ним, пока они летели на Хелион-Прайм. Там, на М6-117, в перерыве между ужасом и напряжением, Кэролин начала задумываться, каковы же были истинные обстоятельства его преступлений — он не производил впечатление человека, готового убить просто так, без причины. Зато вот если причина была… И как только мысли свернули в этом направлении, как только она попыталась понять его мотивы, то осознала, что изменилось что-то существенное. В ней самой, и в её мыслях о Риддике. И каким-то образом со всем этим оказался связан ещё и Джонс — самозваный представитель закона с блестящим значком, но в глубине души — безнравственный, жестокий и слабый. Этих двоих невольно хотелось сравнивать. И итог сравнения выходил неутешительный. Да, то, что пришлось пережить там, на планете, изменило Кэролин. Если, конечно, она не была такой всегда, а паника в первый миг катастрофы просто сорвала покров с этой черты характера, явив её миру. Вернувшись в больницу, Кэролин уставилась в лепной потолок, вокруг суетились врачи, и она совсем не ожидала, что по пробуждении обнаружит рядом Риддика. *** Спустя многие часы после заката, который она так и не увидела, в голове настолько проясняется, что Кэролин понимает, чего ему стоило остаться, и ругает его за это. Какой же он чертовски упрямый… И чего ради? Чтобы показать, что полностью владеет ситуацией? Что Ричард Б. Риддик уйдёт, когда сам захочет, невзирая на наёмников и охотников за головами, и ни секундой раньше? Это она виновата — вот в чём дело. Он и так ждал неделю, пока она валялась в больнице. Если бы он сразу оставил её, его бы даже не заметили. Она не знала, что там за история, но, если он не планировал дальнейшего членовредительства, совершённое ради них на M6-117 заслуживало расставания без обид. Или хотя бы хорошего старта. — Просто уходи. Давно пора. Она не может остановиться. Задним числом думается, что врачи вкололи ей опиаты: от них язык всегда делается без костей. Как-то она сломала бедро на тренировке — четыре недели пришлось проваляться под чёртовой уймой препаратов… — Я тебя только задерживаю. Она снова вперивает взгляд в выбеленные стены. Из-за луны для подобных разговоров слишком светло. — Из-за меня ты попадёшься, — шепчет она. «Не ради меня», — откликается память. Это она так сказала? Из темноты высовывается рука и затыкает рот. Кэролин тут же распахивает глаза, судорожно вдыхает через нос — даже не услышала, как он подобрался. — Не перестанешь нести чушь, я тебя добью, — рокочущим, словно грохот камнепада, голосом произносит он. Осознав сказанное, она едва не забывает дышать, не отрываясь смотрит ему в глаза. Они серебристо поблёскивают — непроницаемые, как всегда. Секунды тянутся и тянутся. И на этот раз он отводит взгляд первым. Рука исчезает. — Забудь о них, — наконец говорит он спокойным хрипловатым голосом. — Они понимают, что соваться ко мне с места в карьер — это самоубийство. Кэролин с усилием вдыхает через рот. — Но они могут проболтаться, что видели тебя. Чем дольше ты здесь, тем ближе те, кто ищет тебя, кто придёт подготовленным. — За меня волнуешься? — саркастически замечает он. В ответ Кэролин бросает на него сердитый взгляд. *** Она помнит, как его большие ладони прижимают к груди повязку, как он помогает Абу стабилизировать её состояние, как отводит в сторону руки, которыми она неловко пытается зажать рваную рану пониже грудины. Помнит, как он прижимает её руку к своему раненному плечу, позволяя ей стискивать пальцы изо всех сил на том месте, которое он почти не чувствует. Помнит, как несколько часов спустя он усмиряет Джек, которая кричит: «Зачем ты её будишь?! Ей нужно поспать, она такого натерпелась!» Вместо этого он дозирует отдых через тщательно выверенные промежутки. Позже она поймёт — это для того, чтобы она оставалась в сознании и не впала в кому. Помнит, как со временем он привык прикасаться к ней, и эти прикосновения стали уже не такими грубыми. Тогда он, кажется, заметил, что она не пытается увернуться — наоборот льнёт ближе, ищет опору. Свой утёс в море боли. И она помнит те несколько часов перед прилётом на Хелион-Прайм, когда Абу и Джек уже уснули, когда улеглась боль, оставив Кэролин дрейфовать в полумгле, отчего она поняла — где-то в самой глубине души — что потеряла много крови. — Поговори со мной, иначе я усну, — хрипло попросила она. И он заговорил. Поначалу неохотно. Ричарда Б. Риддика редко просили составить компанию умирающему. Но в крохотном скифе просто некуда больше деться. И он говорил и говорил, голос опустился до грудного урчания, слова полились легче. А она снова и снова проваливалась в короткий сон, цепляясь за жизнь кончиками пальцев. Инстинкт выживания. И она знала, как близко прошла эта грань. Всего в каком-то вздохе. Слова во тьме вместо тихой пустоты. *** Когда Риддик замечает её взгляд, то видит глаза из прошлого — глаза, что обжигали как бледное пламя, расширенные зрачки в свете габаритных огней скифа. Эти глаза теперь полузакрыты от усталости, больны из-за инфекции, с которой приходится бороться телу — но огонь в них никуда не делся. Риддик наклоняется, опускает голову до самой койки. Касается лицом волос, чувствуя, как они щекочут кожу. Она до сих пор злится, что он с ней сцепился, но не напрягается, не отодвигается прочь. Возможно, слишком устала. От неё пахнет антисептиком — этот острый дух исходит от повязок. Риддик упирается рукой в матрас, наклоняется ниже. Тогда, в скифе… Ему интересно, как далеко она позволит ему зайти теперь. Ещё ближе, за ухом, где мягкие пряди волос касаются кожи, он улавливает тот запах, который помнит — пьянящий и свежий. Как тогда. Он медленно выпрямляется, чтобы поглядеть ей в лицо, и только тут замечает, что веки опустились ещё ниже. Из-под ресниц белеет бледная линия, взгляд сонный: ей не интересно и не важно, чем он занимается. В считанных сантиметрах от него, под пристальным взглядом, её глаза закрываются совсем. Она глубоко дышит. Внезапно он злится — с яростью, несоизмеримой в подобных обстоятельствах. Поначалу он не может выразить это чувство словами — оно просто накатывает — но потом понимает его значение. Ему хочется винить её, обругать, потому что будь у неё инстинкт выживания — которым он восхищался — она не была бы такой спокойной рядом с ним. Из этого положения он уже убивал — он мог бы убить её двадцатью разными способами, а она не успела бы даже пальцем пошевелить. Но она просто закрывает глаза рядом с убийцей. У неё никогда не было инстинкта выживания — она обычный гражданский пилот и напрасная трата времени. Теперь он понимает, что она лишь обуза, ходячая неприятность. Уже решив выпрямиться, он замирает. Что-то не сходится, что-то нелогично. Он отбрасывает решение, просчитывает ещё раз. Приходит к более точному результату. Гнев сходит на нет. Нет, тогда, на планете он не ошибся. У неё действительно сильный инстинкт выживания, здесь он оказался прав. Он просто не сделал ничего, чтобы пробудить его. Если не считать пустых угроз. Он переносит вес с ноги на ногу, легонько касается её щеки, наблюдает, как покрытые мелкими шрамами пальцы скользят по бледной коже. Он совсем рядом, а она умудряется быть такой расслабленной, даже глаза закрыты — и всё потому, что знает: он не причинит ей вреда. Совсем. Он просто сам этого ещё не понял. Инстинкт выживания работает отлично. Он говорит ей, что с ним безопасно. Смеяться бы, но он молчит. У неё длинная, грациозная и бледная шея — он легко может представить, как обхватывает её рукой, как впиваются в нежную кожу крепкие пальцы. Так поступил бы убийца. Он как раз из них, уж ей ли не знать. Но он не желает ничего подобного и отгоняет мысль прочь. У него нет привычки что-то себе доказывать из пустого ребячества. Ему не хочется видеть, как она страдает. Напротив. Он медленно приближает руку к её щеке, проводит по коже костяшками. Проскальзывает пальцами вдоль горла и прижимает ладонь к голой коже пониже ключиц, над вырезом рубахи. Кожа у неё прохладная на ощупь: жар прошёл, бесстрастно отмечает Риддик про себя — он замирает, чувствует сердцебиение в грудной клетке. Смотрит на припухший приоткрытый рот. Он так хорошо её слышит, что может предугадать момент, когда она проснётся. И вот он снова смотрит в её приоткрытые глаза. Бледные огненные глаза, чей больной и недовольный взгляд упирается прямо в него. — Я же сказала, уходи, — выдыхает Кэролин. Она стискивает его ладонь, что лежит на груди. Будто не зная, то ли оттолкнуть, то ли прижать сильнее, больно впивается ногтями. — Риддик, — настаивает она, — ты же понимаешь, что тебе пора. Надо же, как всё повернулось, раз эта женщина, пилот Компании, этот немощный котёнок на больничной койке спорит, пытаясь уберечь его от тюряги. Есть в этом что-то эдакое — что-то любопытное. С людским племенем Риддика связывают три слабые ниточки, и одна из них — в этой палате. Необязательно поворачивать жизнь вспять, но сделать ли несколько шагов назад — это целиком в его власти. Такого он не чувствовал уже очень, очень давно. А если даже бок о бок с этим идёт животный порыв — что же, он и тут верен себе, и так даже интереснее. Теперь Кэролин пытается оттолкнуть его руку, но он легко вырывается из её хватки, проводит по шее, большим пальцем нащупывает пульс. У неё расширяются зрачки, и он ухмыляется. Всё равно не уворачивается… — Кэролин. Я никуда не уйду. А теперь спи. Слова ощущаются какими-то неуклюжими, незнакомыми, но — вот они произнесены, и не на пустом месте. Забавно, но, кажется, ему удалось заставить её замолчать. Он ещё какую-то секунду позволяет себе гладить тёплый шёлк её кожи, с удовлетворением замечая её встревоженный, почти как на рынке, взгляд. К утру она встанет на ноги. Он делает узелок на память захватить в дорогу кое-какие лекарства. Риддик медленно и ласково проводит жёсткими пальцами по её коротким волосам. Она поворачивает голову, пытаясь не спускать с него глаз. Отступив к подоконнику, он снова занимает свой пост. Слышит, как её дыхание делается глубже, ровнее. Даёт этому звуку успокоить себя, а ночь всё длится и длится.