`

      Сырые, промёрзшие сумерки липнут к бледному телу сквозь нервную дрожь стекла. Дафне, в общем-то, нет разницы, иссяк ли уже ноябрь и остыл ли завтрак. Думает только: «Ещё один день». Всего один, такой же, как предыдущие. Что есть этот день в масштабах её долгой жизни, если смотреть объективно, если не позволять к себе жалость? Дафна сжимает пластиковую вилку, а та противно хрустит.       Варсус всегда встаёт раньше неё, и к моменту, когда она кончает с попытками не подавиться, он уже не в пижаме, собран, готов, даже если не нужно никуда спешить. Дафна отгоняет порыв заплакать, так горячо и долго: ей бы хотелось заставить его поспать. Хотя бы немного, хотя бы несколько щедрых минут, что помогли бы дышать: светлой казалось, она просто не помнила, как это. Может, поэтому невыносимо болело в груди.       Когда выходит, Дафна не засыпает до последнего, только бы увидеть иным его чужое лицо. Во сне оно кажется почти знакомым, почти таким, как в Эдеме, почти, как… она совсем-совсем забыла, теперь отчаянно нуждается.       Дафна не понимает этой вселенской глупости, этого склизкого, гадкого понятия травмы, разрезавшей две жизни на «до» и «после», раздробившей все её внутренности.       Варсус смотрит на неё так, как смотрят на прохожих на улице: вскользь, насквозь, словно и взгляд вовсе не может на ней сконцентрироваться, словно он больше не может увидеть её. Конечно, со зрением у пострадавшего всё в порядке. Конечно, никакие функции не утрачены и «Уйдите, девушка, у вас живой, а нам тут людей спасать!» И запах нашатыря. Едкий, удушливый запах. Почему-то, пытаясь собрать по кускам те несколько суток в памяти, она без конца натыкается на него. И ещё отчаянье. Хотя оно и не пахнет, не давит, не колется, но так ясно чувствуется, реальнее кажется, чем эта столешница. Дафна царапает каплю засохшего кетчупа и издаёт слабый вздох.       И всё равно она любит, когда его волосы между пальцев. Когда тихо-тихо и — Варсус пытается, он, честно, хотел бы… Дафну приводит в ужас тот отблеск стали в его глазах. Горло так сводит от поцелуев с привкусом пепла, будто бы с прахом того, что не сбылось, разрушилось, как в издевательство. Руки его холодные — она не пытается греться, она вообще уже не пытается.       Дафна не может уйти. Дафна не может убрать это, потому что вырывать любовь всё равно, что себя из себя — просто больно. Мучительно-страшно. Неправильно. Потому что, если кто-то и предал её, это точно не Варсус, это тот добрый свет, который всем позволяет получить заслуженное. Дафна всё-таки кашляет, давится куском венской вафли.       Дальше — не важно, потому что Варсус уходит, словно желая позволить ей хоть на полдня отдохнуть от него, только какая разница? Дафне не проще, не лучше, когда без него.       Она опускается возле кровати. Стаскивает обычную, скучную даже подушку, и обнимает, чувствуя его запах, и прикрывает глаза. Качается вперёд-назад, даже поёт себе под нос — ноты хромые, слабые, тонкие. Дафна хочет позвать по имени. Лишь бы пришёл. Лишь бы вернулся по-настоящему.       Дафна сама не понимает, как льётся кровь. Она ведь не любит насилие. Она ведь не хочет, чтобы вот так. Просто вдруг пульс становится слишком громким и кажется: вены разбухли, как юркие черви, вьющиеся безжалостно по костям. А у кинжала красивая рукоять. Варсус хотел было научить, как метать, но Дафна отшучивалась. Ей нравится, как клинок опускается глубоко, вниз и вниз. В какой-то момент даже вдруг представляется, что он пробьётся насквозь, но Дафна пугается, выдёргивает, капает на пол. Как будто дождь, если ещё раз закрыть глаза.       Да вот она смотрит. Ей странно. Ей не сочетается эта молочная кожа с насыщенным красным. Ей слёзы всё же пытаются выжечь весь цвет из глаз. Это так некрасиво, в конце-то концов: убивать себя. Дафна не может остаться не больше, чем бросить его. Она даже не знает, чего хочет, разве что только поменьше боли, хотя бы немного, как в те моменты, когда пастушок улыбается, когда лучи солнца падают подсветить ему радужку и кончик носа.       Варсус приходит, и — нет, не становится хорошо, но будто бы легче, будто бы кровь, послушная, останавливается, будто нужно держать в руках светлую, вот и всё. Бинт больше не белый, и Дафне не нравится. Она пытается прекратить, не думать о глупостях, сосредоточиться. Варсус гладит её щёки, уже остывшие после душа, держит на грани реальности и беспамятства. Ни в чём не винит, а лучше бы отругал. Ни о чём не спрашивает. Будто бы даже пытается одними ладонями вернуть её прямо в тепло. Освобождает от грязной одежды. Поднимает на кровать. Заворачивает в плед. Убирает с лица её слипшиеся пряди — а ей только ещё холодней.