Богам ничего не останется

Что он мог дать ей, кроме боли? Волот задавался этим вопросом всякий раз, когда Лада появлялась на горизонте. Кроткая и серьёзная, она искала ответы, подставляясь под плети судьбы, но ни один удар не заставил её стушеваться. Вёдра со льдом беспрерывно опускались на девичью голову — не способные потушить горящий взгляд, они закаляли характер. Лада осталась брошена наедине с потусторонним и надеялась одолеть кумар своими силами и мудростью старших. Она тревожилась и кусала губы до трещин, когда шептала мольбу: «научи меня»... Почему–то молодой жрец разбивался об эту просьбу. Какой–то частью души Волот предпочёл бы никогда её не встречать, но это уже случилось. Теперь другой голос подначивал пустить девушку в свой мир. Обречь на клеймо инаковости, на бесконечные наблюдения за страданием, на гнетущее ощущение беспомощности, когда всё необратимо рушится. Поступил бы он так с женщиной, которую мечтал уберечь? Никогда. Лучше всего ей было находиться в родительском доме, окутанной поддержкой близких, но Лада, похоже, считала иначе. Подобно воде, что точит камень, она проникала в быт Волота постепенно: то приносила посылки от семьи, то мелькала на ритуалах. Потом чёрт её дёрнул сдружиться с Сирин и стать частым гостем в их избушке… Присутствие Лады мучило Волота, отбирало всякую возможность смотреть куда угодно, кроме неё. С великим сожалением мужчина заметил, что после ухода легче не становилось — отсутствие жрицы–подмастерья превращалось в томительное ожидание воссоединения, которое случалось без малого ежедневно. В этом следовало винить сговорчивость Сирин. Нет, чародейка не учила Ладу, просто… Сирин считала, что невежество вредит пуще заговоров. Потому она помогала жителям деревни, которые линчевали вместо благодарностей, потому же и не прошла мимо горя пастушки — не умела скрывать знания. Ведьма слыла паршивым наставником, но охотно поощряла любопытство: разрешала шариться по полкам, исследовать записи. Волота это ужасало. Без надзора Лада натыкалась на вещи, что чужакам не предназначены, а однажды и вовсе откопала где–то берестяные таблички с мыслями молодого жреца, которые тот оставил в период осознания дара. Тогда он думал, что сходит с ума, и уязвимость — его единственный спутник. Возвращаться к заметкам было тоскливо, но мужчина сохранил их как напоминание о пережитом. Увидев сокровенное в руках девушки, он не сдержался: злостно вырвал и бросил в печь. Лада никогда не спрашивала о причинах буйства. Волот никогда не спрашивал, сколько та успела прочесть. …Иногда она заявлялась прямиком от волхва. С улыбкой на лице, здоровым румянцем и запахом Озаровых благовоний. Приходилось сжимать кулаки до боли и кусать щёки, чтобы не думать, чем этот прихвост с ней занимается. Когда Лада находилась рядом, Волоту было спокойнее. Сейчас она сидела за столом, который под чутким женским руководством превратился в скопище свитков и (не слишком) кропотливо сшитых Сирин сборников всякой всячины. Лада чувствовала, что доставляет домочадцам неудобства, но хваталась за любую возможность разгадать смерть сестры, а потому стояла на своём. После нескольких вечеров, проведённых за погружением в таинства, жрец сжалился и достал из закромов несколько лучин со светцами. Девушка считала, заставляя корпеть над книгами в тусклом огне свечей, Волот испытывал крепость её намерения — как она радовалась, когда прошла проверку! О том, что подобных предметов в избе отродясь не водилось, Сирин решила многозначительно умолчать. Грозный стан молодого жреца стал привычным, короткие разговоры участились. Волот не спешил проявлять гостеприимство, но едва Лада отрывалась от фолиантов — находила его глубокие глаза. Чем девушка заслужила пристальное внимание, оставалось гадать. Может, мужчина ревновал своё искусство, потому так противился её увлечению? А, может, просто не выносил посторонних?.. В любом случае, под его присмотром Лада волновалась о загробном зове значительно меньше обычного. В минуты смелости она просила: — Научи меня, Волот. Но тот лишь отмахивался. Что он мог дать ей, кроме крови? Когда Лада сгибалась над рукописями, шёлковые пряди закрывали текст, и девушка, не отвлекаясь, заправляла волосы за уши тонкими красивыми пальцами. Её ладони знали тяжелый труд, но даже работой она дарила жизнь — такие руки не должны убивать. Сворачивать шеи, освежёвывать туши, вспарывать горла… Какая из неё жрица? Нет, эта женщина родилась, чтобы резвиться в поле, собирать цветы, плести венки, да провожать алые закаты. Такие, которых ни Волот, ни Лада ни разу не видели, но это было её. Злой рок отправил девушку в проклятый мир, прозябать в проклятой деревне с проклятым туманом. Сколько жертв нужно принести, чтобы она была счастлива? Волот знал, что убьёт всех, если понадобится, лишь бы ей не пришлось мараться. — Скоро полночь, — констатировала Сирин, мерно перебирающая травы. Лада вздрогнула: — Уже? — Да, нынче Луна цельная. Мне следует пополнить запасы некоторых редких растений для лечебных отваров. — Ты отправишься в лес? Сейчас? — Как и каждый цикл. — Мне пойти с тобой? Безмолвно подслушивающий в отдалении Волот вдруг фыркнул. Всполошённость Лады казалась почти осязаемой, но даже смятение перед нечистью меркло на фоне возможности задержаться с ним. Сирин недолго взвешивала предложение: — Речь о магических цветах. Ты помешаешь. Лада опасливо покосилась на дверь. Тёмное время суток никогда не было её любимым, но после убийства Вереи… девушка особенно избегала сталкиваться с чернью лицом к лицу. Сирин не требовались слова, чтобы понять замешательство. — Обожди у нас до рассвета. Вернусь — покажу улов. А закемаришь — ляг на мою перину. Места много, не стеснишь. К родне захочешь — попроси молодого жреца проводить. С такой компанией ни мёртвые, ни живые к тебе не сунутся. Лада обратила на мужчину взгляд, полный неясных чаяний. Отвести её домой казалось таким правильным, но всего мысль переночевать под одной крышей отзывалась в груди приятной дрожью. Сирин прервала думы едким замечанием: — Волот, ежели продолжишь хмуриться, у тебя брови срастутся. Он прочистил горло в попытке звучать отстранённо: — Оставайся. — Благодарствую, — просияла девушка. Сирин собралась с быстротой и точностью вояки: облачилась в верхнюю одежду, прихватила холщовую сумку с огромным количеством кармашков и ступила в ночь. Изба погрузилась в тишину. Лишь потрескивание лучины, да трение пергамента выдавали бодрствование новой жрицы. Волот затаил дыхание, созерцая приосанившуюся Ладу. Его одобрение помогло знатно расслабиться, перестать ощущать себя лишней в доме. Более того, обстановка будто преобразилась, приобрела интимность. «Смогли бы они однажды привольно проводить время вместе, ничего не стыдясь, как близкие люди?» — об этом воображала не только девушка. Волот любовался ей и всё больше убеждался, что перед ним — смысл во плоти. Столько лет молодой жрец посвятил поклонению умершим Богам, перебиваясь толиками благосклонности, что вера в прекрасное будущее покинула его. Он забыл, для чего старается, принял как истину фразу «не до жиру, быть бы живу» и пытался хранить зыбкий устоявшийся порядок. Но после знакомства с Ладой он вспомнил. Хоть и яро этому противился. Волот грезил о мире, сказ о котором больше походил на легенду: о мире, где в крупные города со всей округи съезжаются на ярмарки; о мире, где бескрайние водоёмы пускают в себя корабли; о мире, где каменные валуны царапают небо. Раньше он мечтал оказаться там. Теперь он мечтал, чтобы там оказалась Лада. Её еще можно было спасти. Его — нет. Туман плотно обхватил его суть, затянул, аки трясина. И в бесконечном бою с нежитью, выжидающей кончины деревни, чтобы дожрать останки непобеждённого населения, Волот сам превратился в чудище. Его обходили стороной, не называли по имени, не считали за человека — такова цена могущества, малая доля. Что он мог дать ей, кроме страха? Память о разумном взгляде Лады, без капли кошмара, молодой жрец хранил у самого сердца. Что, если контакт с духами сломает её? Что, если девушка потеряет искру? Волот вынес бы что угодно, но не это. Возможно, однажды пелена очарования спадёт: пастушка увидит палача, которым мужчина всегда и был… Но пока она с упорством пускала корни в неизведанное, несуразно улыбалась и странно посматривала на жреца с выражением нашкодившего ребёнка. — Что происходит? — Волот вернулся в реальность в недоумении. — Ты о чём? — Лада нарочито часто захлопала ресницами. Признаться, такое поведение совершенно не усыпляло бдительность — даже наоборот. Мужчина приблизился к столу. — Что ты читаешь? — Ну… ничего особенного, — девушка спрятала разрисованный разворот за локтём. Молодой жрец славился терпением, но необычная реакция Лады заставила не церемониться. Крепкой ладонью он вытащил внушительный гримуар из укрытия и тут же присвистнул: — Так вот какие обряды тебя интересуют! На бежевых страницах кичилось название, выведенное неровным почерком Сирин: «Ритуальные Соития». О, как она обожала эту тему! Отдалась конспектированию со всей чародейской душой: предусмотрительно выкинула избыточную информацию, зато открыла талант художника, оставив развратные наброски со всеми подробностями. — Вообще я бы хотела… знать всё, — кожа пастушки приобрела оттенок спелого томата. Не было ничего зазорного в том, чтобы заниматься любовью, и уж тем более во славу пантеона, но Волота забавляло отношение Лады к таким простым вещам. Он легко мог представить девушку в объятьях неги, но искреннее смущение кричало о том, что мужчин та не знала. Как это было замечательно! Значит, Озар–таки её не трогал! Волот удовлетворённо хмыкнул, вернул том новоиспечённой жрице, но уходить не спешил — сел напротив. Его длинные ноги плохо помещались под столом, так что мужчина для удобства вытянулся, в процессе случайно коснувшись ступнёй голени Лады. Плечи девушки покрылись мурашками: она обрадовалась, что рубаха сохранила этот секрет. Молодой жрец не ругался и, казалось, бросал вызов нахальным молчанием. Набравшись храбрости, Лада принялась вопрошать. — Ты говорил, что служба Богам — это обмен энергии жизни на их величие. Поэтому нужны жертвы. Но здесь написано, что слияние мужчины и женщины Богов тоже вполне устраивает. В таком случае они даруют людям частичку себя. Почему же ритуальные соития больше не проводят? Волот был готов к чему–то подобному. Он затейливо ухмыльнулся. — Отчего же ты так решила? — девушка опешила, а мужчина, довольный произведённым впечатлением, выждал пару мгновений, прежде чем продолжить. — Ты рассуждаешь о создании нового существа. Просто ебстись на алтаре — не поклонение. Церемония сложнее. Партнёры должны быть чисты духом и иметь связь. Они тоже приносят жертву — себя. И если Боги принимают подношение, в ответ посылают чадо. Ребенок хранит их силу, ничто иное. Только некому пророчить испытания, с коими столкнётся дитя… — Получается, если все в деревне окажутся зачаты таким образом, у нас появится благословенное поколение? Разве это не здорово? Волот вздохнул. — Лада, как умилительна твоя непосредственность! Думаешь, любое тело выдержит быть проводником божественности? Такой плод губит мать, растёт за её счёт. Женщины теряют себя. Увядают под конец срока. Нужно быть дюжей, чтобы произвести настолько мощное потомство. — Да? — удивилась девушка. — Чую, я бы справилась. Сирин отметила, что девственность лестно влияет на расположение Богов. — Отлично! — молодой жрец вспыхнул. — Если тебе не терпится проститься с белым светом — дерзай! Обратись к волхву. Он охотно тебя обрюхатит под сенью идолов. Даже не задумается о последствиях — ему только дай повод осуществить скабрезные деяния! — При чём здесь Озар? — резкость мужчины немало обидела Ладу. — Будто он откажет, если ты предложишь! — ревностно оскалился Волот. Девушка задохнулась от унижения. Она смирилась, что Драган ненавидит её за факт существования, приняла отвращение напыщенных фиф, но столкнуться с необоснованной брезгливостью молодого жреца… было слишком тошно. Да, они не сближались, но Лада предполагала, он станет для неё не просто ментором. Таилось в мужчине что–то бесконечно манящее: их схожести отзывались сочувствием, различия распаляли влечение. Если на отшибе и существовал кто–то, с кем Лада могла себя представить — это был Волот… Похоже, симпатию она сочинила. Даже если так, причина ли это для грубости? В совершеннолетие Лада лишилась не просто любимой двойняшки, она потеряла опору. Некому теперь её защитить... Разве? Уязвлённость перетекла в бешенство. Отныне она никому не позволит журить себя! Девушка вскочила с лавки, ядовито выпалив: — Будто ты откажешь, если я предложу! Отпор застал Волота врасплох. Лицо как правило сдержанной Лады неистово менялось. От щелей в ставнях повеяло стужей, словно дом отвернулся от собственного хозяина. В попытке возвратить бразды правления ситуацией молодой жрец поднялся, но в его действии не было даже трети женской юркости и уверенности. — Не должно тебе о таком болтать, — проворчал он. — Не суйся в эти практики. Довольствуйся тем, что есть, иначе всё потеряешь. — Ты. Откажешь. Если. Я. Предложу? — сквозь зубы продавила Лада. Она медленно двинулась в сторону собеседника с грацией мавки, что изводит свою добычу. Волоски на предплечьях Волота вздыбились, и он поспешно скрестил руки у груди, перебарывая желание отступить. На миг показалось, что пред ним не новая жрица, а нечто хтоническое… но это не могло быть правдой. Вместо отродья мужчину поймал стыд. — Ты же кроха, — зарделся он. — Самой не жутко? — «Да» или «нет»? — напирала девушка. Для неё было важно получить ответ немедленно: осточертели колкости, холод, халатность. Каков он в реальности, а не на потеху публике? Неужто вся его пленительность — фальшь? Зачем Волот вообще ляпнул эту чепуху? Он жалел, моля провалиться сквозь землю! Лада оказалась в шаге от мужчины. В её ошалевших очах, твёрдо изучающих физиономию виновника, плескалось отчаяние. Углядев тень разочарования, Волот вдруг осознал, насколько шибко её задел. В его власти находилась женская гордость, и от одного неаккуратного слова зависело, останется Лада рядом или покинет его насовсем. Непоколебимая, она была способна рвануть на улицу, невзирая на поздний час. Могла никогда больше не возвращаться, или, что хуже, посещать Сирин, игнорируя его до скончания веков. К такому он не стремился!.. А потому принял поражение. Волот неловко притянул к себе девушку и надёжно прижал к груди, чтобы та не видела его слабости в минуту откровения. — Да как тобой пренебречь, глупая? Нужно умом тронуться, чтобы тебя отвергнуть. Только услышь же, не твоя это ноша: скотобойня, бесы, туман. Забудь, пока не поздно!.. Овечки тебе по нраву — чем плохо? Паси стадо, спи крепко. Невмоготу в мир поганый отпрыска привести? Найди мужика доброго, разродись по любви. А пока голову себе морочишь игрищами с всевышними — не бывать тебе счастливой. Слыла чудачкой? Станешь проклятой. Толпы сторонилась? Познаешь настоящее одиночество. Знамения трактовала? Прекратишь явь и навь различать. Поверь, я ведаю, о чём говорю. Не такой участи ты достойна. Внезапные объятия вкупе с сочуственной речью утешили праведный гнев, но на смену ему пришли слёзы. Неконтролируемые, они преподнесли окрыляющее облегчение. Лада затруднялась определить, из какого семени пророс плач, но девушка не давала волю эмоциям с поры весеннего равноденствия…ей было это необходимо. — А как же ты? — прохныкала новая жрица. — Я свой путь давно выбрал, — скривился Волот. Он не имел права тянуть её в пучину уныния… Потому разомкнул руки и опустился на скамью, когда всхлипы стихли и склока промчалась мимо. — Ты беспокоишься… — рассеянно заключила Лада, приходя в себя. — Да только я места себе не найду, покуда правда не всплывёт. — Тяжко, но нет надобности для того на рожон лезть. Не твоя это битва. — Чья ж тогда? — досадливо дёрнулась девушка. — Моя, — отрезал Волот. — Старших жрецов, волхва. Мы приноровлённые. А ты должна быть в безопасности. — Возможно ли это?! Сестра моя почила, Милона изгнали, с Дуба листва опадает, Леший к деревне приблизился, усопшие за мной подглядывают. Нигде себя дома не чувствую, и только здесь дыханье надежды не выветрилось… Не стань я жрицей, так и не узнала бы ни лица твоего, ни имени. — Невелика потеря, — горько буркнул мужчина. — А я ещё глупая! — Лада, ошарашенная заявлением, примостилась справа от жреца. Она робко взяла большую ладонь, очерчивая мозоли и ссадины. — Да ты — единственная ценность, что снизошла на меня после смерти Вереи. Судьба ведь не может только отнимать: ты — подарок. Ты спас меня. Не ролью в божественном промысле, а просто… собой. Защитил от чего–то мрачного, пустого. Я благодарна, и без тебя… теперь не желаю. Я тебя не оставлю. Волот опрокинул голову к потолку и заморгал непозволительно быстро. Наверное, пыль заклубилась — иначе с чего глаза так щипало? Из груди рвался жалобный вой, но ему не позволили выйти наружу. С каждым словом девушки тело мужчины пронзала кипящая боль, как если бы ему прижигали отрубленные конечности, как если бы ему… зашивали раны. Что–то внутри изменилось. В этой лачуге никогда прежде не было так свободно дышать. …Он сцепил расслабленные пальцы, чем заключил изящную кисть в замок. — Это обречено, — еле произнес молодой жрец. — Мы обречены. — Тем вернее я убеждаюсь, что нет времени изворачиваться, — улыбнулась Лада. — Может, завтра мы не проснёмся. Может, туман просочится в деревню, и мы не властны ему помешать. Может, всё что у нас осталось — это сегодняшний вечер… Возвращаясь с гулянок в День Рождения, я планировала утром обсудить с Вереей последние новости, а вышло… хитрее,— девушка запнулась и перевела дух, чтобы завершить историю. — Она всегда жила на полную катушку. И, конечно, не заслуживала гибели. Но, по крайней мере, про сестру можно сказать, что она была счастлива. Теперь я этому учусь. Успеть бы усвоить урок... — Мне так жаль, — размякший от чистосердечия Волот повернулся к девушке, и та заметила блестящие дорожки на его лице. — Так хочется избавить тебя от печали… — Тогда не чурайся меня, — новая жрица несмело потянулась губами к мокрой щеке, смахивая следы грусти невесомыми касаниями. Снова и снова. — Будь рядом. Волот не помнил, когда последний раз кто–то обходился с ним настолько заботливо. Он боялся пошевелиться, пока девичьи уста блуждали по скулам, щекам, носу, лбу, челюсти. Она целовала его несмело, аккуратно, с неизвестным молодому жрецу признанием. — Если я буду рядом, — прошептал мужчина, — то не смогу удержаться. Я поглощу тебя. Заберу себе: ни богам, ни чертям не останется. — Знаешь, оно и к лучшему, — выдохнула Лада в уголок его рта. И последние песчинки самообладания смыло страстью. Волот впился в неё, не выдержав веса обезоруживающей ласки. Подхватил узкую талию, усадил к себе на колени, запустил руки в густые волосы, массируя затылок. Тело девушки, такое податливое, отзывалось колоссальным доверием. Она приоткрыла губы, безоружная перед новым опытом, и мужской язык вторгся в горячее пространство. Молодой жрец был настырным и небрежным: он засасывал шелковистую кожу, кусал, забирал воздух, будто старался внушить, что не достоин и капли Ладиной чуткости. …Но она поддавалась. Тихие стоны долетали до Волота и срывали крышу, побуждая углубляться в удовольствие с увеличенным напором. Он впервые лобзал кого–то до головокружения: то ли в пылу процесса забывал дышать, то ли Лада пьянила пуще браги. Мужчина оторвался от девушки, лишь когда перестал различать верх и низ в своём темпераментном порыве. Взглянув на избранницу, он обомлел. Она раскраснелась до кончиков пальцев, аппетитные губы опухли от терзаний, зрачки уподобились блюдцам с маслом черного тмина, а причёска бессовестно растрепалась. Лада стянула с кос, потерявших всякое оформление, ленты, и тяжелые кудри упали на хрупкие плечи. Женский облик освещал комнату неповторимой роскошью. Как он мог быть с ней таким черствым тюфяком? Волна трепета вновь окатила Волота. Не встретив сопротивления, он продолжил начатое гораздо деликатнее. — Маленькая… чудесная… — восхищался мужчина, облизывая мочки, спускаясь к шее. Его ладони тискали тонкое тулово с настырностью искушенного гуляки, хоть таковым жрец никогда не являлся. Спина, плечи, живот, бока — всё в Ладе было пластичное, как глина, мягкое, как тесто и душистое, как липа во время цветения. Животное естество тянулось сжать её грудь и попу — какая–то часть разума не забывала о девичьих прелестях ни на секунду после совместного посещения бани. Но страх всё испортить держал природу в узде. Каково же было удивление Волота, когда Лада коснулась его первой. Изнемогающую от наслаждения, её нещадно тянуло дотронуться до объекта своего вожделения. Руки сами скользнули под льняную рубаху куда–то вверх, в сторону ключиц и глубоких шрамов. Пальцы изучали руны и чесали широкую грудь. Ногти слегка царапнули крупные соски — Волот ахнул от непривычных ощущений, что только раззадорило девушку. Ладонь прошлась по каменному торсу и исчезла под тканью портов. Вопреки собственным ожиданиям, Лада не смущалась. Ей даже не требовалось вспоминать заветы нянечек, чтобы сделать приятно дорогому человеку — она вторила зову сердца. Давно ли его пенис отвердел или вскочил от одного поглаживания — казалось не слишком важным. Держать тёплый, налитый кровью орган было интересно. Девушка сжала член в кулак у самого основания и принялась водить вверх по длине и обратно. Головка, скрытая крайней плотью, обнажилась. Лада с пытливостью первооткрывателя прощупывала её форму, исподтишка наблюдая за Волотом. Он льнул к ласке, как бродячий пёс, которого приютили в морозную зиму, прерывисто целовал её везде, куда дотягивался, и издавал лестные звуки. — Прекрати! Что ж ты творишь?! — прошипел молодой жрец, когда движения Лады стали быстрее и увереннее. — Тебе не по нраву? — делано воскликнула она, освобождая кисть. — А похоже? — хохотнул мужчина. — Сейчас мы… — собраться с мыслями было сложно, — я… чересчур взбудоражен. Как бы это не привело к чему–то дурному. — К чему например? — девушка вопрошающе подняла брови. — Чему угодно, чего бы ты не хотела. — Я бы не хотела останавливаться, — Лада элегантно развязала пояс, удерживающий юбку. Возбуждённый мозг принял поступок за сигнал сбросить одежду. Волоту чудилось, что он вконец озверел, когда избавлял от нарядов себя и девушку, но на поверку в его действиях угадывалась скрупулезность. Когда пастушка предстала пред молодым жрецом голой, не обожать её стало невозможно. Соблазнительные изгибы нуждались в любви. Мужчина не ручался, что способен на сантименты, но собирался отдать ей всё хорошее, что имел. Большие длани смяли упругие груди. Лада будто родилась, чтобы её щупать и нежить. В упоении Волот отринул мирские проблемы, завороженный бархатистостью молочных желёз. Он целовал каждый закуток женских изысков и в беспамятстве приник к набухшим вишенкам сосков. Мужчина затяжно обводил их языком, обхватывал губами и едва задевал зубами, пока Лада растекалась от его манёвров. Молодой жрец грезил провести в таком положении долгие годы, но планам новой жрицы это не соответствовало. Она прервала блаженство, чтобы сократить расстояние донельзя, упиться его жаром и коснуться паха промежностью. Девушка давно была готова принять его, но Волот всё медлил. Тогда она оперлась о широкие плечи и приземлила таз на мужское достоинство с неожиданной меткостью. В глазах потемнело. Внизу живота нестерпимо жгло, но Ладе было отрадно. Не потому что воплотилась её фантазия, не потому что распирание наполняло, а потому что она самостоятельно отважилась на серьезный шаг — могущественная, волевая, властная. Никто больше не сможет ей помыкать. Лада взвыла, справляясь с резью. Кровь капнула на бёдра и потекла по ногам тонкой струйкой. — Прости, пожалуйста… прости, — оцепенел Волот. — Всё нормально, — прохрипела девушка. — Ничего не нормально. Так не должно быть, — мужчина не на шутку испугался её оголтелости. — А как нужно? — процедила пастушка, унимая беспорядочную тряску мышц. Молодой жрец прекратил эту тягучую пытку. Он расцепил связь, взял милую на руки и положил на столешницу, сталкивая бестолковые, лишние предметы. Мысленно Волот корил себя за отсутствие подушек, но останавливаться на долгие поиски казалось преступной ошибкой. Женские чресла балансировали с краю, и мужчина опустился на колени перед раненым лоном. Лада не успела спросить, что он собирается делать, когда острый язык коснулся складок. Он избавлялся от свидетельств потерянной невинности: пальцы и подбородок окрасились красным. Первый раз за последнее десятилетие Волот переживал, что пролил чью–то кровь. Он был готов выпить каждую каплю, и привкус железа, смешанный с соком желания, дурманил не по–детски. Лада была сладкой, как сахарный петушок. Мужчина возомнил, что она растает, стоит только зажмуриться… Поэтому молодой жрец не отводил взгляд от взволнованного лица, чьё выражение приобретало оттенки эйфории с каждым новым движением. Волот ласкал ляжки, половые губы, клитор — всё в Ладе удостаивалась особого внимания. Она не следила за происходящим, постигая новые грани чувственности. От повторяющегося трения тело вдруг затрепыхало: ноги натянулись, подобно струнам, а спина по–кошачьи выгнулась. За несколько долгих секунд в таком положении Лада умерла и воскресла. В обалдении набирая полные легкие, девушка стукнула пяткой по спине Волота. Не имей он дел с женщинами ранее — вполне мог решить, что организм покинули бесы. Мужчина оторвался от беспечного занятия и поднялся с пола. — Порядок? — уточнил он. — Какой ты бываешь бережный, — только и вымолвила Лада. — Какая ты бываешь страстная, — отразил Волот. Непринуждённо распластавшаяся на дереве, девушка смотрелась как богиня, которая ждёт лепты. — Я хотела немного другого, — она сверкнула глазами, приподнимаясь на локтях. И молодой жрец принёс себя в жертву без малейшего сокрушения. Он вновь нашелся у влагалища, и его член нырнул в привлекательную влажность. Мир сузился до размеров её физической формы, а остальное окутал туман. При всей ненасытности морок не смог бы до них добраться, отгоняемый резвыми рывками и ритмичными стенаниями. Чрево сдавливало Волота, доводя до исступления. Он двигался быстро и медленно, плавно и рвано, выскальзывая почти полностью и возвращаясь с неведомым запалом. Он занимался с Ладой любовью, как с женщиной, ради которой появился на свет, и жёстко трахал её как ту, что после больше не встретит. Волот пропал. Он бредил в неспособности замереть. Нёс что–то нецелесообразное о Ладиной идеальности, а она поддерживала любой каприз. Каждый толчок выгонял воздух звучным охом и, подобно путеводной звезде, женский голос вёл мужчину к пику наслаждения. Предчувствуя близость финала, Волот вышел из девушки. Вязкая белая жидкость брызнула на плоский живот. Лада с хитрым прищуром окунула пальцы в лужицу, образовавшуюся у пупка, и попробовала сперму на вкус. — Медовый молодой жрец, — подытожила девушка. Мужчина расслабленно улыбнулся. — Даже не пытайся — в это я никогда не поверю. — Зря. Лада кокетливо повела плечами — лёгкая, честная, бесцеремонная. Волот вдруг понял, что безвозвратно влюбился. И как давно это случилось? Он пошарился по комоду, взял полотенце и уютное покрывало — одним вытер семя, в другое укутал девушку. — Спать хочется, — промурлыкала она. — Немудрено, — ухмыльнулся жрец. Кокон с зевающей Ладой перекочевал на печь, а Волот принялся убирать оставленный хаос. К моменту возвращения Сирин их близость не выдавало ничто, кроме пары бурых пятен и пары голубков, заснувших в обнимку. О том, как так вышло, чародейка тактично не спрашивала ни на утро, ни в любой другой день.