«there was blood on the pavement»

Nothing's gonna change the world. Marilyn Manson — Lamb of God «Неверный ответ». Мерный стук шарика, судорожно скачущего, будто сердце в груди у приговорённого насмерть, что уже находится на эшафоте. Впрочем, разве положение тех, кто находится здесь, не является в чём-то схожим? Ему нравится рулетка. Исход действа восхищающе непредсказуем, как и он сам. А ещё в ней можно получить всё, или ничего. Уолтер отвратительно прост, если рассматривать его в разрезе (и Джейн невольно приходит на ум вспоротое нутро, если бы хотя бы его физическая оболочка могла ощущать отголосок боли) — и в то же время невероятно сложен. Казино существует, потому что существует Уолтер — она, конечно, не удивилась, когда обнаружила, что часть его сути материализовалась именно здесь, в отображении человеческой алчности и безрассудства. Лимб, стагнация — здесь вообще нет движения. Человечество могло быть дать ему умереть от голода — но оно продолжает исправно кормить его, будто механически выполняя ритуальные подношения. И именно поэтому Уолтер нужен. Именно поэтому Уолтер важен. Наполняло ли её это осознание тем неопрятно-чёрным, что он сам с почти небрежным изяществом извлекал из людей? Плотно поразмыслив в своё время и хорошенько запустив руки в своё изувеченное сознание, Джейн приходит к безапелляционно-однозначному «нет». Иначе ему было бы с ней довольно скучно. Это тёмное было совсем другим. Глубже, непознаннее, вязче. Саднило неизвестным и оттого любопытным — какой-то ещё доведётся стать, что познать в себе? Вместе с тем она осознает отчётливее, чем когда-либо, что эта тьма плодородна — ведь она прорастёт сквозь её вены и сухожилия, сквозь судорожно подёргивающиеся от очередного кошмара веки, сквозь глазные яблоки, сквозь нелепую в своей непрочности сердечную мышцу. Да, она прорастёт и даст всходы, которые надлежит обагрять кровью, чтобы затем удалась жатва. Это вопрос лишь времени. А его у них обоих много. «Много» — если не слишком вдаваться в метафизику. Уже почти не болит. Пульсирует тянуще и тоскливо, будто рана, залитая бензоином, но ритм этот успокоивающе-очевиден — заживёт, зарастёт, пройдёт. Пройдёт — и шелест некогда таких важных слов станет мягким и смутным контуром памяти. Будто старая фотография, которая случайно попадается под руку, когда разбираешь ящик потрёпанного комода, в который давно не заглядывал. Конечно, они все погибли по её вине. Уолтер с присущей ему отвратительной правотой говорит, что люди сами ответственны за свои поступки и за свою глупость. Как же, ведь это был их выбор. Он обнимает её, когда она плачет — но не чувствует ничего, он так устроен, потому что это необходимо; некого теперь винить, а уж его самого — бессмысленно вовсе. Джейн неглупа, и она осознаёт ответственность за те жизни, что позволяет забрать, неумолимо и страшно меняясь при этом сама — и пока она её осознает, то, что между ними, ещё может жить. Выбор. Последняя мысль отчего-то вырывается чуть горчащим и неожиданным: — Ты не выбирал. — Не выбирал что, Джейн? Он смотрит на неё чуть вопросительно. — Не выбирал, каким стать. Уголки его губ слегка дёргаются в улыбке. — Хорошая попытка. Но он действительно не выбирал — он был собран таким, как собрано из самых лучших деталей — выверенно и тщательно — часовое устройство. Если извлечь из него калибр , оно выйдет из строя. А значит, станет бесполезным. Лицо Уильяма меркло подёрнулось где-то на задворках памяти. Почти не болит. Она откашливается слегка надсадно, пытаясь задавить кольнувшую печаль, отвратительным и сухим царапнувшую горло. С Уолтером вполне можно быть рядом, как оказалось — он не безумен, напротив, весьма рационален. Ладно. Хорошо. Местами рационален. Правда, теми, где не то, что сам чёрт ногу сломит, а вовсе и вполне себе уважаемый верховный представитель любой инфернальной иерархии. — Думаю о том, что от моих слёз есть прок. Наконец-то. Уолтер отчего-то не улыбается, он отлично понимает, что она имеет в виду — чувствует, как по венам ползёт обжигающее, привычно запуская процесс насыщения. Небольшая помеха в отлаженной ретрансляции изученных им эмоций. Или что-то ещё, время от времени заставляющее подёрнуться светло-серый взор вот этим будто уставшим и отрешённым? Джейн кажется пронзительно печальным то, что он не выбирал. Хоть и жалеть условную константу равновесия зла мирского — занятие столь же абсурдное, что и сизифов труд. Выбор. Благом огромным является тот выбор, как жить — но Джейн Хантер слишком хорошо понимает, что ещё большим благом стал бы выбор, как умереть. Она могла бы провести отмеренную ей жизнь, скажем, в Оклахоме или Небраске. В дощатном gabled-wing-cottage с белыми занавесками и флегматичной толстой кошкой на подоконнике, согретым жарким полуденным солнцем. А может, на ферме — как у Бенджамина и Мередит, тогда поднималась бы с петухами, шла кормить домашнюю птицу и, наверное, как они, звала бы по именам каждого обитателя своего скромного уютного уголка. Она могла бы родить ребёнка или даже двух — и смотреть, как они взрослеют, как потом встают на ноги и уезжают на заработки в город побольше, потому что «ну что в этой глухомани делать, мама, где кретинов из-за копоти не видать» . Она бы осталась здесь, до конца, в ожидании редких писем, да ещё более редких визитов — но таких долгожданных и радостных. Спустя время, долгое и счастливое, когда пришёл бы срок, они оплакали бы её, и развесили на стенах чёрно-белые фотографии, где уже совсем седая Джейн, улыбаясь, держит на коленях своего младшего внука. И через несколько зим на её могиле бы расцвели цветы — белые, звеняще-чистые, как некогда был её смех, а по ночам птицы пели бы ей свои странные грустные песни. Наверное, поэтому ей снится именно этот кошмар — один и тот же, всегда один и тот же. В котором она криками сдирает горло, вцепляясь в рукав кожаного плаща, пока он тащит её волоком по безжизненным пескам. Она увязает в них, яростно зарываясь босыми ногами, но её сопротивление в этом случае — лишь занятная деталь происходящего. Когда он отпускает её запястье и она неуклюже валится на песок ничком, то эта выцветшая рябь будто оседает у неё в лёгких, в зрачках, в сердце. Вокруг — мёртвый холодный стазис. И здесь он оставит её живой — самый страшный исход из возможных. Небытие наблюдает за ними бесстрастно и равнодушно — Уолтер же смотрит на неё со смесью ледяного веселья и любопытства. Она почти слышит шелест эфемерного занавеса, скрип театральных подмостков под его тяжёлыми шагами — всё, всё с ним рядом обращается в звучащее, осязаемое. Здесь ей не умереть никогда — сколько бы она не пыталась. Но расшибая голову о бесплодную мёртвую землю, сдавливая себе в истовом отчаянии хрящи гортани, пока они не брызнут кровью и осколками внутрь, она, должно быть, снабдит его первоклассным зрелищем. Да, он оставит её тут — и ей останется только ждать. Ждать, пока он не придёт снова. Час День Год Век Сто миллиардов лет Джейн просыпается в тёмной комнате, задыхается сиплым и рваным — помнишь, помнишь ту ночь, выпотрошенная рыбка на горячем песке возле безмолвного океана — и почти ощущает рвущие внутренности крючок, грузило и леску. Она находит сюрреалистично-успокаивающим тот факт, что существо во сне — определённо не её сатанинское отродье, отлучившееся на очередную расправу. Подделка какая-то, право слово, смешно даже такого бояться. Ведь Уолтер никогда не стал бы тащить Джейн волоком в её персональный филиал ада. Он сделал бы так, чтобы она шагнула туда сама, улыбаясь с какой-то благоговейной радостью. Позже, когда он возвращается, она пересказывает ему свой сон. Затем хмыкает. — Знаешь, зря я это сделала, пожалуй. Уолтер знакомо и хитро щурится — и Джейн вновь любуется алым всполохом, на миг скользнувшим по серой радужке. — Думаешь, не откажусь от столь чудесной возможности взять подобное на вооружение? Джейн невольно улыбается в ответ. — Уверена в этом. — Звучит славно. И даже не слышится в этом больше ни щелчок капкана, ни металлический лязг цепей. *** Ей было нужно многое принять. Без этого они оба не стали бы чем-то хоть сколько-то возможным. Поначалу — с той же безысходностью, что осознаёт свой проигрыш игрок, поставивший на зеро. Ведь можно предотвратить то зло, что мелочно и примитивно по сути своей — и нельзя вмешиваться в то, что является частью самого мироздания. Она как-то думает о том, что могла бы, наверное, тогда разбить артефакт, уничтожить, наблюдая, как изящный золотой обруч обращается неряшливыми острыми кусками. Сначала Змея, затем себя. Тогда они оба не достались бы ему — ведь по отдельности игра бы не стоила ни свеч, ни даже застарелого огарка. Могла бы, наверное. Если бы знала тогда расклад. А может, не сумела бы всё равно. Так и передала бы ему покорно весь смысл долгого, изнурительного, изрытого испытаниями пути — передала бы всё теми же дрожащими, выпачканными кричаще-багровым руками. — Из всех решений, что когда-либо принимались тобой, Джейн Хантер, это, пожалуй, было самым ошибочным. Она помнит, как он задумчиво покручивал его между пальцами; и будто в немом укоре тускло блеснули три пары высеченных в золотом глаз — «что же ты наделала? что?» — Или же наоборот – самым верным? Как считаешь сама? Ответила ли она ему тогда что-то? Или стояла оглушённая горем и обречённостью, вспоминая, как закрывала глаза лежащему на земле Питеру? Да, она заплатила непомерно большую цену, свою страшную, кровавую дань — вот только за что, так и не может внятно объяснить себе сама. «Внятно» здесь – ключевое слово. Безумие её влюблённости вскоре стало чем-то мягким и постоянным, почти смиренным — будто она, наконец, обрела дом, которого у неё никогда не было. «Вы помните, кто я? Помните, что я сделал?» Да, она помнила, разумеется. Суть её трансформации заключалась не только в обретении бессмертного тела, но и в принятии его предназначения. Этот чудовищный конструкт, который ей надлежало для себя воздвигнуть, постепенно переставал пугать её. То сознание было человеческим. Это – больше нет. Душа, правда, хоть и не висела рваными лоскутами, но всё ещё обнажала неприглядные затяжки, то и дело грозившие превратиться в дыры — только успевай латать, да всхлипывать изредка, пусть и по привычке скорее, давясь уже бесполезно-горьким. Но ещё не отболевшим и не отжитым. Наверное, поэтому в очередном осиротевшем маленьком городке она неожиданно для себя преклоняет колени в небольшой церкви на кладбище. Здесь больше никого не захоронят. Некого хоронить. Уолтер говорит ей с незлой иронией, остановившись чуть позади неё: — Вопросы веры, маленькая мисс Хантер? Она оборачивается, не вставая. — Их, не моей. Пусть хотя бы покоятся с миром. — Весьма... человечный поступок. Он смеётся и подаёт ей руку, помогая встать. — Есть ли предел твоему милосердию, агнец божий? Печально лишь, что жертва твоя была, правда, не во спасение, а вопреки ему. Добавляет безжалостно, с каким-то даже лукавым весельем: — Скажи мне, когда молишься за убиенных, а минутой позже сплетаешь пальцы с убийцей — то высший цинизм или высшая степень того, что именуют любовью? Что-то предательски дёргается внутри. Не в бровь, не в глаз – сразу калибром 7,62 в височную кость напрямую. Она улыбается безмятежно, почти бесцветно: — Пожалуй, выберу оба варианта. *** Быт у них, в общем-то, вполне даже налажен. Как у всякой иной американской семьи за разломом фронтира — он убивает десятками, она читает Майн Рида. Меж рёбер временами жутковато пустеет, и Джейн заполняет эту пустоту пожелтевшими листами с чуть смазанными типографскими буквами вперемешку с красным дымно-горьким вином. В конечном счёте, кто сказал, что такая жизнь плоха? Среди них ей бы всё равно больше не осталось места. Цирк отца оседает в Форт-Уорте, восточная часть Техаса, и она решает навестить его. Оставляет распорядителю записку — «семь часов, Белый Слон, в правом углу от бара. Джейн.» Текст привычен, меняются лишь города и числа. «Почитай отца твоего и мать твою, и будешь долголетен на земле». Ну, почитает она, предположим, уж кого есть, да и почитает-то весьма относительно, если вдуматься. Что касается долголетия — то точно не заслуга этих странных и в своём роде немного тоскливых встреч. Но она же хорошая дочь, в конце-то концов. Да и что уже делить им сейчас, по кому скорбеть, о ком плакать. Джейн чуть рассеянно покачивает ногой, ожидая. Время от времени погружается в порядком истрёпанную уже «Тропу войны» или задумчиво водит тонким пальцем по хрупкому ободку фужера. Здесь на удивление шумно. Она была наслышана о «Слоне» и о заградительной стоимости, в которую обходилось его обычное посещение, потому и выбрала именно это место, надеясь на относительную тишину и отсутствие праздной и пьяной пальбы в потолок. Салун, в котором будет потише, как же. Глупая до смешного. Красивые своей порочной загадкой хорошо одетые барышни неторопливо прогуливались по задымленному полутёмному залу, подыскивая себе платежеспособных клиентов. Слыша восклицания разного толка, перемежающиеся с щедрыми ругательствами и сетованиями проигравших, она время от времени обращала взор к бильярдному столу — эта модная с недавних пор в их безнадёжных краях игра вызывала у неё живое любопытство. Он даже сходит сыграть с ней как-то, возможно, случись у неё такой маленький каприз. Ключичные ямки в шнурованном вороте чёрной рубашки, тёмные пряди, падающие на лоб, когда он склоняет голову, чтобы выделить цель. Чуть прищуренные светло-серые глаза, пальцы, блекло окрашенные меловой пылью. Сквозь это совершенно дивное видение прорывается глуховатый стук. Отец подходит к ней и неуклюже опускается на стул, отставляя чуть в сторону неживую ногу. Обнять уже не пытается. Джейн смотрит спокойно — «как дела, милый папа?» Но то не стальная выдержка. Это усталость металла , где тонко — там рвётся. Правда, ей уже даже не сойти с ума, как иной порядочной молодой мисс — слишком много шансов было для этого упущено. Он ворчит, поняв, что забыл сделать заказ у стойки, и Джейн неожиданно для себя легко касается его плеча, бросив взгляд на его некогда искалеченную ногу, частично сменившуяся теперь деревянной: — Сиди. Я схожу сама. Что-то в лице отца едва заметно вздрагивает, когда она кладёт ему на плечо ладонь, и он тяжело произносит: — Мне так жаль, что ты оказалась... там. — Ты имеешь в виду, с ним? Что ж, надо бы полагать, что такой поворот событий несколько изумляет — когда дочь мирно сосуществует с убийцей своего отца, который позже вернёт ему жизнь вновь. Нюанс, конечно, существенный, кто бы спорил. В общем-то, ей всё равно. Единственное, что забавляет её — это ситуация, сложившаяся в конечном счёте. Она предательски чувствует едва уловимую жалость, впрочем, щедро смешанную с определённой долей презрения. Но ещё слишком ярок в памяти отблеск того пожара, и слишком тщательно он годами заверял её в никчёмности, чтобы сейчас её хоть как-то коснулся стыд. Вскоре вернувшись с толстостенным стаканом, наполненным Chivas, Джейн прохладно разглядывает его. — Я не жалею. Как твоё дело? Процветает? Прекрасная формулировка, учитывая нередко избитых и переломанных душами калек за кулисами. «Ох уж эти забавные в своём лицемерии морально-этические вопросы.» Да, только Уолтера им тут, пожалуй, и не хватает для этой очаровательной семейной встречи. Но она действительно не жалеет — ни о чём, никого. Ей довелось перемолоть в себе огромную массу чувств — и сожаления после среди них не было. А что до Уолтера — ну так она, видите ли, любит его. Когда сказала ему об этом впервые — выслушал с интересом. И на том спасибо, как говорится. *** Джейн всегда нравилось наблюдать за ним, и в своё время она пришла к любопытному выводу, что одиночеству он предпочитает компанию. Слишком долго пробыл с людьми, что в причудливых лабиринтах его сознания автономно начинали записываться определённые алгоритмы? Или так гораздо интереснее? Джейн говорит с ним, говорит им, даже когда его нет рядом. Первое время ей было совершенно дико осознавать, что они остались вместе. Вместе — очень неудобное слово, когда речь идёт об Уолтере Норрингтоне. Уолтере Мортимере Норрингтоне, если быть точнее. Это слово будто скребёт неподатливо глотку, не желает укладываться под сводами черепной коробки. Вместе. К закату она сидит на крыльце мотеля, безотчётно покручивая в руках тонкий папиросный цилиндрик. Уолтер терпеть не может табачный дым — её это смешит и наполняет странной радостью, когда он чуть морщит свой изумительный хищный нос, улавливая от неё дымный след, пока она тянется к его губам. Можно утянуть мятный леденец из кармана плаща, мирно покоившегося в тёмной комнате наверху (да, выпросила наконец-то хотя бы оставлять его иногда). Мятный леденец из маленькой жестяной коробочки, что она покупала вчера на ярмарке — той самой, где ещё днём назад слышен был детский смех, а воздух сквозил беззаветным восторгом, да незамутнённою в своём страшном неведении радостью. *** — Ты убьёшь меня, если я попрошу? Голова Джейн спокойно лежит на его плече. Он некоторое время молчит, словно обдумывая ответ. — Весьма интересный вопрос. Хотелось бы узнать, терпит ли дело отлагательств? — Пока определённо да. — Думаю, тогда мы можем вернуться к нему несколько позже. Ни да, ни нет. Значит ли это что-то хорошее? Но он задаёт ей свой. — Вам не кажется, что мы несколько задержались на Диком Западе, мисс Хантер? Вопрос, конечно же, задан из вежливости — зло из Уолтера вышло исключительно галантное, тут Джейн упрекнуть его решительно не в чем. Предчувствие недоброго, однако, рудниковой пылью нехорошо оседает в грудной клетке. — Ты хочешь изменить отрезок времени? — Да. Скажем, для начала... двадцатый век. — Будущее? Уточнение на редкость глупое; но удивление и опасение от неожиданности приобретают именно эту форму. — Разумеется. Куда любопытнее взглянуть, научилось ли чему-то человечество, разменяв очередное столетие. Впрочем, утверждаю с изрядной долей уверенности, что нет — ведь для этого нужно гораздо, гораздо больше. Но тем и лучше. Джейн понимает. Больше умрёт. Больше достанется. Что ждёт людей в двадцатом веке, с каким знамением он придёт к ним, приведя её за собой? Ещё более жестокая и кровопролитная война, чем та, что рассекла пополам Союз и Конфедерацию? Она медленно кивает, ощущая, как причудливый морок страха касается разума. В его размытых контурах есть что-то ещё — она чутко прислушивается, улавливая. Уолтер внимательно наблюдает за ней, и вскоре она понимает. Ей интересно. Уолтер улыбается и касается подбородком её макушки. Она бездумно обхватывает его руками в ответ, продолжая созерцать пасторально-условное пространство вывесок и фальш-фасадов. Вот и первые всходы.