Часть 1

Спать в походной палатке — отдельное удовольствие, от которого сводит спину, промерзшие мышцы ноют, а мечты о горячем хотя бы душе заполняют все пространство черепной коробки. Урарака ненавидела ранние подъемы в семь утра, чтобы доделать домашку. Но принудительную побудку в шесть... Да еще и от не очень любезного Бакуго, тоже явно озверевшего в окружении лесов и гор без намека на цивилизацию. — Урарака, подъем! — у нее была одиночная палатка, потому что женщин в армии не водилось. Даже офицер медбата был мужчиной, так как его предшественница забеременела и ушла в декрет. Очако честно была согласна хоть тройню под сердцем носить, лишь бы сбежать отсюда. Так что она ее очень даже понимала. — Вставай, хомяк. Иначе трусы сушить будешь на дороге. Ручей здесь рядом пиздецки холодный, аж зубы сводит, — он находил особенное удовольствие в издевательствах, нашептываемых прямо на ухо. Но возможно, Кацуки любил ими пользоваться, потому что Очако после подобного подскакивала мгновенно. Правда в этот раз не сработало. — Бакуго, я тебя умоляю. Еще пять минуточек. И посиди здесь. Ты такой теплый... Спросонья хотелось только закрыть глаза обратно, не высовывая даже и носа из-под угла спального мешка. Парень принес с собой стылый ветер с улицы и запах дождя, добавив еще больше холода в эту морозильную камеру под тентом. — Что тебе еще? Покачать на ручках, блять? Руки свои холодные, Урарака, нахуй, в жопу засунь! — он отскочил от нее тут же, стоило ей потянуться к его предплечью. — Пиздец у тебя здесь дубак. Вылезай, на улице теплее. Уравити не издала и звука, когда он поддел съежившийся комок носком ботинка. — Блять, ну заебись. Вставай давай! — Пять минут, пожалуйста. Я почти не спала из-за холода, — едва разлепляя губы, простучала зубами что-то невразумительное. Ночка и правда выдалась зубодробительно холодная. Может быть, спавшие вповалку солдаты этого даже и не ощутили, зато вот Урарака еще как. Тепло человеческого тела сейчас казалось обжигающим и столь потребным для ее заиндевевших конечностей. — И что ты, сука, предлагаешь? Под бок тебе завалиться? Я похож на ебаного кота? — Когда ты не ругаешься, ты похож на шпица. Пушистого, мягкого и теплого... — Так нахуй, шутки свои себе оставь. Все, подъем. Иначе реально прополощу в ручье, всосала? Он вздернул ее вместе с мешком. Запутанные ноги, занемевшее тело не дали даже отреагировать, заваливая девушку в сторону. — Ты вместо завтрака сейчас пойдешь по округе бегать, ахуевшая. Вылазь из мешка. Он начал методично, но, что удивительно, аккуратно вынимать ее из сплетения троих штанов и обмотанной вокруг ног кофты. Уравити была неумолима в попытке себя утеплить. — Ты, блять, решила себе гнездо свить? Что за пиздец? — Говорю же, я очень замерзла. Тебе-то, может быть, и хорошо. Вы там спите вдесятером в одной палатке. Воздух прогреваете, сами все теплые... Оставшаяся без надежды на остатки сна девушка поняла, что придется просыпаться. Бакуго ее и вправду в ручье искупает, за ним невыполнение угроз замечено не было. — Че, одиннадцатой к нам хочешь? Тихий смешок показался Урараке издевательским. Хотя идея была здравой. — Бакуго. А ты можешь сегодня спать со мной? — едва слышимо прошептала она, сама оторопев от того, что пришло ей в голову и что она просила. — Чего нахуй? Еще что? Виноград, вино, конфеты и презервативы? Здесь этого в радиусе десяти километров нет. Так что закатай губу и двигай на пробежку. Кацуки, наконец, распутав ее из всех слоев одежды, вытолкнул наружу. Девушке не оставалось ничего, кроме как подчиниться, от жалости к себе прикусив губу. Она думала, что хоть ему может довериться, но... Помощь оказывать Бакуго не очень хотел. Тогда в ход пошла тяжелая артиллерия. Переход был сложным. Для явно заболевающей Очако просто невыносимым. Для всех остальных, изголодавшихся по женскому обществу, издевательским. Потому что сегодня героям нужно было отработать прикрытие на пересеченной местности, а значит, и надеть геройские костюмы. Уравити впервые пожалела, что дизайном ее костюма не был скафандр Тринадцатой. С таким внешним видом на нее бы оглядывались немного по другой причине. Стаскивая с ноющих ног обувь, Урарака думала. Очень усердно думала, продолжая начавшееся роение мыслей еще с самого завтрака. Что она может предложить несносному ежу, от которого пасет нитроглицерином и солью от пота? Если ее компания для него, судя по всему, в тягость? Потому что он, в отличие от остальных сегодня, на нее на протяжении всего задания даже не взглянул. Ни разу и словом не обмолвился, стоило ей только ногу всунуть в костюм. Как отрезало. Кроме еды из заначки Очако в голову не пришло ничего. И это было самым последним, что она бы ему предложила. Ведь сейчас эта запрятанная в кейс геройского костюма шоколадка оценивалась уже не золотом. При должном упорстве на нее можно было выменять машину. Две недели только на сухпайках и твердых галетах. Сахар лично Урараке довелось видеть только в чернике, растущей на болотце поблизости. И это было почти шесть дней назад. Торговалась она с собой долго. Но стоило увидеть место, где разбивали лагерь, Очако поняла — еще одну такую ночь она не переживет. Буквально. Потому что ее сумка с палаткой валялась снова в отдалении, почти выжатая остальными к самой кромке леса. Тут уже не просто о свете костра надо было беспокоиться, а о банальной безопасности. — Бакуго? Можно тебя на минутку? — дрожащими руками она откинула порог мужской палатки, заглядывая внутрь. Едва женскому голосу стоило раздаться, все население из десяти человек повернуло в ее сторону голову. С очень многообещающими взглядами. — Че? — Я хотела тебя кое о чем попросить, — карман куртки жгла обертка шоколада. Щеки, грудь и ноги обливали пламенем сальные взгляды. Мгновенно хотелось помыться, даже если вода будет талой и с ледника. — Говори, — Кацуки, судя по голому торсу и сырым волосам, умудрился помыться и не умереть от холода в ручье. Очако же в нем руки за две секунды споласкивала, не в силах терпеть. — Не здесь. — Если милочка что-то хочет, она может попросить у нас. Мы все дадим, что только попросишь. За одну малюсенькую услугу, — с другого конца палатки раздалось мерзкое, почти граничащее с кис-кис призывание. Остальные подхватили. — Мы тебе все дадим, что у нас есть, ты только поближе подойди. Они начали подниматься, переглядываться, будто подначивая друг друга. Отвратительные смешки, грязные шутки и тяжелые, сальные взгляды буквально выталкивали Урараку назад. Инстинкт орал ей бежать, петлять меж деревьев, а лучше — отправить всех если не в нокаут, то в невесомость. — Заткнулись, нахуй! — рявкнул парень, сразу же выходя вперед. Его авторитет здесь был безоговорочным. — Еще раз подобное услышу, каждого отправлю землю жрать. Не слышу?! — Так точно, — нестройным хором разной степени громкости отозвались сразу же присевшие обратно солдаты. — Так-то, блять. Соплежуи, — почти выплюнул он, натягивая борцовку и выталкивая Очако грудью. — Спасибо. — Умнее ничего не придумала? Юбка, может, завалялась в рюкзаке, а? Или сразу в трусах бы вышла, — раздраженный он едва взглянул на ее ноги в лосинах, тут же отводя взгляд. Очако передернуло. Она не виновата, что остальную одежду натягивала на себя в исступлении этой ночью. И кто-то умный побросал ее в холодной палатке в дождь прямо на пол. — Все сушится у костра. Потому что из-за кого-то она отсырела настолько, что с нее вода бежала, — огрызнулась девушка, едва сдерживая скачущие эмоции. Взгляды остальных сверлили ей макушку, бурили дыру промеж лопаток. И сейчас даже близость Кацуки не помогала. — Неважно. Прости. Нервно потирая затылок, Урарака судорожно думала, что все идет не по плану. Говоря языком собеседника: катится по пизде. — Че приперлась-то? Они вышагивали по лагерю вдоль палаток, медленно, но верно подходя к ее "изгою" на отшибе. — Вот. Это тебе, — она, не смотря ему в глаза, сунула в горячие руки шоколадку, едва сдержавшись от возбужденного вздоха. Заледеневшие руки пели от одного только касания к его коже. А какой сон будет, если прижиматься к спине, греть ноги об его и... Мысленных пощечин потребовалось три, чтобы усмирить всколыхнувшуюся волну мечтательности и странной озабоченности. Видимо, возбуждение окружающих передалось и ей... — И нахуй мне это? — Кацуки тупо разглядывал обертку шоколадки, не понимая. Что она туда спрятала? Мясо? Нормальную еду? — Чтобы ты согласился сегодня спать в моей палатке, — с алеющими щеками ответила его ботинкам. Сил поднять голову не было. Зато стоять на своем Урарака была готова до последнего. — Ахуела? Я же сказал тебе. Нет. Не буду и не собираюсь. Совсем ебнулась здесь? Вместе со всеми? — Бакуго, пожалуйста! Я если не загнусь от холода, то они... — красноречивого взгляда ему за спину было достаточно, чтобы все мужчины тут же заулыбались. Кто-то грязными ухмылками, кто-то вроде бы по-доброму, но глаза лгать не могли. Все как один смотрели на Урараку и ее отдаленную от общего скопа палатку. Будто приглашающую желающих уединиться. Тот, кто выбирал место, явно знал, что делает. — Я их боюсь. Они меня не трогают только из-за тебя. Взглядом провожают, когда я отхожу в лес. И всегда оказываются намного ближе к границе, чем в последний раз, — сбивчивый шепот сопровождал шорох сминаемой в кулаке шоколадки. Заскрипели зубы. — Я каждого из них угандошу за подобную срань, и они это знают. Уже проверяли на себе. И ты им шеи переломать можешь или в стратосферу запустить. Парень оглянулся, оскалившись. Видимо, взгляд был многообещающим, потому что все за секунду испарились из видимого окружения, тут же находя, чем заняться. — Этого мало... — расстроено выдохнула Очако, понимая, что провалилась. И что сегодня она не сомкнет глаз, прислушиваясь к каждому шороху. — Спасибо, что хотя бы выслушал. Кивнула ему, разворачиваясь в сторону палатки. Вроде бы ни в чем неповинная, но злость она вызывала только своим существованием. — Стой. Я тебя понял. На, — он кинул ей обратно шоколад, тут же засовывая руки в карманы. — Сама съешь, мне нахуй не надо. Сейчас принесу свой спальник и начищу пару рыл. Чтобы не рыпались. Сказанные в столь грубой, но привычной манере слова осчастливили Урараку больше, чем вернувшаяся обратно шоколадка. Свались на нее сейчас гора денег, она была бы рада меньше, чем согласию этого колючего, но все же доброго нитроглицеринового ежа. — Спасибо! Спасибо большое! Проси у меня, что хочешь! — ценность шоколадки испарилась в миг, отброшенная на землю. Девушка повисла на крепких плечах, впервые за последнюю неделю позволяя себе действительно искреннюю улыбку. — Ты не представляешь, как я тебе благодарна. Короткий чмок пересохшими от нервов губами впечатался Бакуго в щеку. И, кажется, выжегся там клеймом. Зудящим и требующим все больше. — Дала бы ты мне еще то, что я хочу, Урарака... — буркнул он себе под нос, с замершим сердцем ожидая, когда она от него отойдет. Желание сломать пару носов переросло в нечто большее. Кажется, Кацуки был способен врукопашную уничтожить весь лагерь, вмесив в землю. Урарака присела у костра, спрятав за щеку кусочек шоколадки и мечтательно улыбаясь. — Ты куда собрался? — самый смелый из них выступил вперед, наблюдая, как Бакуго с неизменными матами на губах собирает спальник и забирает рюкзак. — Вам, пидорам, место освобождаю. Чтоб поебались наконец и успокоились. — Че? — Ниче, нахуй! Яйца чешутся — попроси дружка своего кучерявого тебе подрочить, раз сам не справляешься. А если и это не помогает, то давай я. Оторву все, по чему тебя мать мужиком ошибочно определила. И будешь ублажать тут каждого, хуесос. — Слышь, Бакуго, проблемы? — остальные тоже подобрались, посчитав, что сила авторитета не равняется силе оскорбления. — А ты что? Нос к хую прикинул и себя в его ряды записал? Вставайте в шеренгу, каждому кастрацию устрою, — собранные ранее вещи были отброшены, чтобы не мешались. Парень подобрался, готовый, наконец, сбросить это невыносимое напряжение с мышц и избавиться от зуда кулаков. А зудело так, что искры летели с ладоней, готовые поджечь если не чужие задницы, то тент палатки. Набычившиеся солдаты наступали. Достаточно сильные физически, но несравнимые с геройской муштрой и способностями. Первый вякнувший был отправлен в нокаут прямым ударом в челюсть. — Че, думаешь, она тебе дает, самым крутым стал?! — следующий выскочил на него с распрыжки, наивно надеясь, что высоты и силы прыжка ему хватит. Но забыл подумать, что самая уязвимая цель — цель в воздухе. Тяжелый ботинок впечатался в ребра, ломая траекторию и забрасывая его, как шар для боулинга в ряд кегль. Некоторые из наседавшей толпы пошатнулись, самые ближайшие свалились, опрокинутые весом чужого тела. — Следующий, нахуй, самый смелый. Ты? Или ты? Кто ей что пиздеть додумался? — он поочередно тыкал в каждого пальцем, наблюдая за сменой эмоций на лице. Подняв за шкирку нокаутированного, бросил его сверху на начавших подниматься. Спесь у оставшихся поубавилась, стоило только первому выплюнуть окровавленный зуб. Второго же дугой выгнуло, прополаскивая желчью и недавним пайком. — Говно за собой уберите и рты себе им же заклейте. В радиусе трех метров от ее палатки увижу — под ее же порогом и закопаю. Чтобы ссать на другую сторону света ходили, всосали?! Ответа Бакуго не ждал, выходя из палатки и сплевывая на землю. Урарака, подготовившая хороший тыл, была готова погребать палатку под всем, что попалось под руку — бревнами, канистрами с водой, ящиками с галетами. Не слышать возню в палатке и не слишком-то тихого и скромного в своих выражениях Бакуго было невозможно. — Опускай на землю этот пиздец. Ты серьезно думаешь, что мне эти десять сосунков что-то сделать могут? — Я знаю, что толпа против одного, когда тебя за использование причуды могут лишить лицензии, это опасно. А после начавшейся возни у меня не было времени, чтобы размышлять. И уж тем более заглядывать и спрашивать, все ли у тебя хорошо, — наконец-то расслабившись, Уравити отменила причуду, отбрасывая длинное полуоблегченное полено. Такой сет хоумрана точно бы посносил бошки. — Точно не хочешь шоколадку? — предлагая мировую, протянула маленькую дольку на раскрытой ладошке. — Ты ебанутая, Урарака. Воду мне принеси в ведре. Иначе спать мы будем в сожжённой палатке. Выполнив, что просил, девушка с западающим куда-то сердцем наблюдала, как Бакуго и бровью не повел, выливая на себя ведро ледяной воды. Сразу же. Все. Без остатка. — Слушай, Бакуго. А какая у тебя нормальная температура тела? Они уже сидели в ее палатке, пока парень просушивал волосы, выбивая из ушей затекшую воду. А Очако жалась к керосиновой лампе, украдкой подъедая шоколад. — И нахуя тебе эта информация? — напоследок пару раз тряхнув головой, он повернулся к ней, выгибая бровь. Будь здесь побольше света, а в Уравити побольше способностей к рисованию — точно бы запечатлела этот профиль. А лучше изваяла бы в гипсе. — Тебе не холодно даже сейчас, хотя ты остыл и сидишь в одних штанах. — И че? — Ну, ты же человек, я вроде тоже, но холодно здесь одной только мне, — аргументируя свои слова, она оттянула воротник высохшей кофты, показывая еще одну такую же. — Да, ебать, я человек. Пять с плюсом за наблюдательность, Урарака. Вчера им был, сегодня остаюсь, и завтра буду. С температурой тридцать шесть и шесть, кислородом в легких и, блять, базовыми потребностями. — И тебе все равно не холодно? — поддавшись порыву, она протянула руку, касаясь щеки. Горячая. Как ни крути горячая. — Урарака, сука, — парень перехватил ее пальцы, сжимая до скрипа. — Если ты не прекратишь... — сдавшийся голос скатился в хрипящую угрозу, — мои базовые потребности сократятся до одной. Прекращай меня трогать и пиздуй спать. Если завтра ты не подскочишь в шесть утра, я отправлю тебя спать под куст, в который все ссут. — Очень по-джентельменски... Мне просто было интересно, а ты сразу же злишься, — оттолкнутая, она обиженно показала ему язык, сразу же откатываясь на свой спальник. Во избежание отдачи от подобной наглости. — Лучше бы злился, блять, — раздалось едва слышимое за тяжёлым вздохом, и керосиновая лампа, мигнув, потухла. Очако чувствовала себя прекрасно. Желанный сон, холод, покинувший кости и тело, бесконечное тепло и мерно вздымающаяся и опускающая волна... Что может быть лучше? Счастливо улыбаясь, девушка сквозь сон попыталась передвинуться повыше. Чтобы что-то острое в щеку не упиралось. Дернулась, опустила голову, нахмурилась. Остро не было. Стало слишком твердо. Сон стал уходить, стоило только мыслям взять разгон. Сползти с подушки она не могла — спальник держал намертво. Тогда что это? Что то заползло в палатку? Тело отреагировало соответствующе — резко вздернувшись, чтобы неизвестное не пролезло в уши. Неизвестное неожиданно отозвалось матерной тирадой. — Урарака, я тебя в рот ебал. Что за хуйня! В темноте палатки Бакуго казался мороком. Хриплым, впервые виденным ею спросонья мороком. Щелкнула керосиновая лампа, вспыхнула спичка, распространяя по палатке запах серы и удушливого керосина. Впервые посреди ночи Урараке не было холодно, а до желания содрать с себя кожу жарко. — П-прости, сон странный был... — качающиеся волны явно были не волнами. А голой грудью Кацуки, к которому, судя по положению ее отъехавшего от стенки спальника, во сне подкатилась девушка. В неровном свете пламени тени плясали на его недовольном лице, окрашивали в демонический глаза и закладывали чернеющие круги на лоб и подбородок. Вот только на куске кожи под шеей отчетливо виднелось красное пятно отпечатка ее щеки. — Нахуй ты свет включила? Ложись спать, заебала, — отключив подачу топлива, он отставил лампу подальше, спиной поворачиваясь к Очако. У той неожиданно сон вылетел даже из мыслей. — Сука, еще и руку отлежала, — глухо прорычал парень, щелкнув костями и суставами. Она планировала о него греться немного в другом ключе. Не распластавшись, почти не касаясь. Максимум, который она допускала, лежать спиной к спине. Наощупь пробираясь обратно, в тщетной попытке пыталась оттянуть спальник обратно. И умоляла себя просто и быстро заснуть. Проснулась от нелестного пинка и ставших такими привычными матов. — Урарака, я привяжу тебя к ебучей палке, чтобы ты и на сраный сантиметр не сдвинулась! Заебала! — толчок повторился, вынуждая девушку сонно оглядеться и сесть. — Что... Что такое? Что случилось? Чего ты орешь? — потирая глаза, оглянулась на явно довольного этим утром Бакуго, зажатого между стенкой палатки и ее телом. — Ой. — Хуй! Пиздуй умываться и выпусти меня, блять, пока тебя не выкинул на улицу, сука! Хриплый голос Кацуки был бы музыкой для ушей, если бы он не драл глотку, плюясь оскорблениями. Уже достаточно травмированной этой ночью и утром Очако пришлось откатиться. — Силенок не хватило, чтобы меня сдвинуть? — невпопад ляпнула, задумавшись о том, как, вроде бы, не настолько тяжелая она могла его вообще зажать. — Я заебался от тебя всю ночь отодвигаться. Не спал нихуя, потому что ты свои ебучие ручонки ко мне тянешь так, будто сдохнешь, если не полапаешь меня хоть секунду! — с непередаваемым топотом и пыхтением он принялся накидывать на себя вещи, прожигая ее взглядом. Словно матрона, осуждавшая за непристойное поведение. Хотя оно таким и было... — П-прости? Я правда тебя трогала? — Какое трогала, нахуй! Лапала, как озабоченная, блять! По Деку соскучилась, небось? Так будь добра его домогаться, он-то точно не знает, что с женщиной делать. А ко мне еще раз полезешь — я тебя выебу, нахуй, чтобы хоть что-то в твоей башке отложилось! Была бы в палатке дверь — парень бы хлопнул ею, поставив смачную и жирную точку. Но ему оставалось только вылететь, даже не взглянув на зардевшуюся Урараку, разглядывающую свои руки с неверием. Будто на них была кровь, а не неосознаваемая тяга к прикосновениям. До этого сбора она за собой подобной тактильности и не замечала.... Оглядывая место преступления, девушка едва сдержала стон. Именно ее спальник, сбуровленный, лежащий наискосок, преодолел добрые полметра от стенки палатки, у которой он и должен был покоиться. Либо тяга к теплу с ней сыграла злую шутку, либо телу так понравилось спать на Бакуго, что ему было индифферентно, какие границы включает в себя банальное личное пространство. По крайней мере, девочки, с которыми они спали на ночевке у Яойорозу, на ее попытки закидывать ноги не жаловались. Оставалось еще разобраться с угрозами. — Бакуго же все-таки парень... В голове хриплым голосом язвительно заметили: "Какая наблюдательность, Урарака! А небо, может, еще и синее, нахуй?!" Стыд настырно лез обратно к щекам и топил мысли. То, чем угрожали, не очень-то и хотелось допускать к возникновению. После конфетно-букетного периода, поцелуев и признаний, может быть... "Ага, признаваться в заглядывании на чей-то хорошенький зад тут только мне. Ему же до меня дела нет. Наверное". Может быть, за две недели полного отсутствия личного пространства, сыграло банальное "на безрыбье и рак — рыба"? Вероятно, в обычные дни он бы на нее и не взглянул... Как бы она сама шею не сворачивала, забыв и думать про упомянутого Деку. Не сравнивать не получалось. Настолько погруженный в себя, когда-то милый парень уже и не казался столь заботливым и обходительным. Загруженный собственными проблемами и стремлениями, он мог не замечать окружение часами. Ему не нужна была ни Урарака, ни остальные, если только у тех в кармане не завалялось лишних часов в сутках или злодеев для охоты. А Бакуго же... Каким бы язвительным, грубым и оглушающим он не был, внимательностью похвастаться уж точно мог. Спуску не давал, но чужие границы и пределы видел. "В отличие от меня", — закатила глаза, едва сдерживая вздох. Да, драл он в три шкуры, зато результат от этого был убийственный. Где надо, позволял перерыв, видя, что Урарака не в состоянии. Иногда она даже допускала мысль, что несносному взрывному парню были известны тонкости женского цикла. Иначе объяснить его поблажки она не могла. Да и сейчас то, что происходило, разве это не называют внимательностью? Заботой? Даже банальная побудка — он мог скинуть это на любого в лагере, но делал сам. Потому что видел и понимал, что может произойти. Безразличный человек, наверное, предпочел бы разбираться с последствиями произошедшего, у которого вероятность не стопроцентная, значит, не исключительная. Однако чужая материя души была потемками, закопанными под банальной биологией, сейчас вставшей на дыбы. Бакуго не до ухаживаний и романтики, когда у самого, как и у Урараки, фляга свистит от отсутствия одиночества. И возможности банально выпустить пар. — Предложу ему два часа одному в палатке. Может быть, не будет так резко реагировать. И злиться. Мыслей о том, чтобы спать одной, она не допускала. Уже предвкушая шутки и шепотки, связанные с тем, что каждый может на одну ночь поселиться в палатке Урараки. И последующую после этого уязвимость. До конца практики оставалась неделя. — Бакуго, слушай, — она подошла к нему вечером, снова наказанная молчанием и полным игнорированием ее существования во время перехода. — Что, придумала, как себя привязать покрепче? — он вскинулся тут же, огрызаясь и скаля зубы, будто она к дикой собаке в миску руками полезла, а не просто подошла. — Прости, я не хотела нарушать твоего личного пространства, честно. Возможно, так сильно замерзла, что начала жаться ближе... — Урарака осеклась, мысленно засадив себе оплеуху. Потому что лицо у Бакуго краснело, и далеко не от смущения. Он вскипал. — Ты, сука, на мне спала, как убитая, блять! Ворочалась, пихалась, толкалась, не то что мне спать не давая — я, блять, глаза закрыть не успевал! Но стоило мне отодвинуться — лезла обратно! Ты либо держишь свои ручонки при себе, либо будешь спать на улице на привязи! Он про многое умолчал. И про то, что глаза он сомкнуть не мог не из-за беспокойного сна. А из-за простой биологии, вскинувшей голову на близость женского тела. Теплого, мягкого и податливого, как... Кацуки скрипнул зубами, ощущая поднявшуюся температуру пониже ремня. Эта ночь была самой изощренной пыткой из всех доступных. — Я хотела тебе предложить два часа в одиночестве. Это у меня была одноместная палатка, пока ты ютился с кучей народу без шанса даже на пять минут остаться одному. Ну знаешь, чтобы банально подумать, отдохнуть и... В общем, побыть наедине с собой. Уши пекло от того, что она предлагала. Реагировала так, будто собственную руку ему вручить хотела, а то и похуже! — Великодушно предлагаешь мне подрочить и успокоиться? — он усмехнулся как-то криво, оголяя клыки и рассматривая Урараку с головы до ног. — Усмирить свое траханье и позволить себя дальше лапать? Голос скатился в хриплый шепот, пока Кацуки приближался, кривя губы. Рука вцепилась в девичье предплечье, притягивая ближе, позволяя жечь дыханьем ухо. — Ты хоть знаешь, каково это, когда тебя могут лапать, где захотят, а ты даже не имеешь права дыхнуть в неверную сторону? Девушка судорожно замотала головой, ощущая, как сердце с каждой секундой заходится все быстрее и быстрее. — Ну дак тогда какого хуя ты мне предлагаешь подобное, а? В эгоистку ебаную сыграть решила? Думаешь, схаваю и проглочу? Место касания теплело молниеносно. Горели теперь не только щеки, но и шея, кажется, спина, и тянулось все это до самых пяток. — Предлагай что-то серьезнее, если хочешь меня трогать, поняла? — Что, например? Что-то подсказывало, что вопрос шоколадкой не решится. И на кон ставить придется что-то побольше. — Пораскинь мозгами. А пока — съебись с глаз долой и погуляй предложенные два часа. Ты и без того многовато берешь, Урарака. Ебало треснет. Он оттолкнул ее от себя, будто прокаженную. Шатаясь, как пьяная, Очако не знала, куда податься. Что делать. Куда бежать. Губы горели, искусанные в кровь. Болели пальцы, которые она растерзала, нервно ковыряя каждый заусенец и вышагивая вокруг костра. Думала, что вышагивала. — А ты сверху очень даже неплохо смотришься, — чужой голос выдернул из мыслей о том, насколько Урарака больна, если действительно думает, что можно еще предложить Бакуго, а не обзывает его последними словами. Симпатия к подобному явно первый звоночек. — Что? — хмурясь, она оглянулась. Рядом стоял один из палатки Кацуки, почему-то вверх тормашками. — Ой. Отменяя причуду, она с напряжением разглядывала слишком довольное лицо собеседника. — Интересно, секс в невесомости такой же пиздатый? Не пробовала со своей злой псиной? Или он дерет тебя только так, как сам хочет? Теперь Очако понимала, с чего Бакуго решил разукрасить всем им лица. С ним они определенно разговаривали на подобные темы — Тебе если не нравится, то я могу помочь. Обещаю быть нежным и послушным. Сделаю, как захочешь. Даже на лицо себе сесть разрешу, если особо постараешься, — с каждым словом он становился все ближе и ближе, обдавая вонью грязных слов из своего рта. Урарака, искренне уставшая от того, что все вокруг думают содержимым штанов — и она в том числе, начинала злиться. — Займись своими делами, солдат. Иначе рапортовать командиру будешь с дословным переписыванием всего, что мне сейчас сказал. Она сделала голос специально строже, ниже — копировала Кацуки, который в отношениях командир-подчиненный был как рыба в воде. Зная, как осаждать зарвавшихся солдафонов, не только кулаками, но и словом. — Пока мы не в постели, командами можешь не разбрасываться, — пальцы склизким касанием прошлись по предплечью вверх. То, чего боялась Очако, начинало происходить. А Бакуго не наблюдалось. Иначе бы этот в ее сторону даже косо посмотреть не рискнул бы. За использование причуды ее точно лишат лицензии. Подобные ему обидчивы и мстительны, а в свидетелях только подпевалы, которые мечтают оказаться на его месте. — Руки, — прорычала она, откидывая его пальцы, едва сдерживая порыв их переломать Урарака одичала вместе с ними. И уподоблялась повадкам, осознавая, что понимают ему подобные только через силу. — Да не ломайся, че ты, — видимо, разъяренный взгляд не доставал до выражения лица Бакуго. Поэтому этот смертник, не моргнув и глазом, обеими руками подтащил ее к себе. Притянул, прижал, начав трогать и мять везде, докуда доставал. Одежда не спасала от мерзких касаний, прожигая кислотой насквозь и оставляя отпечатки. Когда чужой язык начал поливать ее слюной, облизывая кожу, волосы, задевая одежду, Уравити будто переломило. Лишение лицензии сейчас было несоизмеримо с происходящим. — Я порадуюсь, если ты совершенно случайно сломаешь себе шею, — со всей кипящей в ней злостью прошептала она, активируя причуду. Облегченный почти полностью идиот мгновенно потерял всю спесь. Едва ощутив невесомость, был тут же уложен мордой в землю, со всем доступным ускорением возвращенного веса. Упиваясь хрипами и руганью, Урарака дернула его руку на себя, прижимая ублюдка коленом к земле. Завернула ее повыше, почти дотягивая до плеча. В мечтах слыша хруст кости. — Че, выпердыш, доигрался? — со стороны главной палатки раздался гавкающий смех. И аплодисменты. Девушка оглянулась, почти испугавшись выражения лица Бакуго. Выглядел он так, будто по ее душу пришел. Потому что у него не просто глаза горели — руки искрили так, словно способны были поднять на воздух гектар леса вместе с их жалким палаточным лагерем. — Урарака, иди в палатку. — Но... — она хотела остановить надвигающуюся лавину. Вот только голыми руками спасать тех, кто ее каждую секунду мечтал по кругу пустить, не очень-то и хотелось. Просто плюсик в карму за то, что хотя бы попыталась. Даже если и не охотно. — Уйди, блять. Или хочешь ко мне присоединиться в акте воспитания? Он сдернул ее с заваленного парня, едва ощутимо касаясь каждой части тела. Проверяя. Тяжёлым ботинком обратно прижал вздернувшегося к земле, подтягивая Урараку к себе ближе. — Точно ничего не сделал? Кто-то еще был? — носом упираясь ей в висок, с жадностью впитывая запах волос, жег щеку шепотом и странными, уже не горящими глазами. — Просто пальцем покажи, я каждого здесь урою и мамкам их в пакете отправлю. — Остальные просто смотрели, — чувство защищенности стукнуло по темечку, скидывая с него многотонный вес. Очако наконец-то выдохнула, перестав чувствовать звенящее напряжение и скованность мышц, готовых вырываться из того оцепления. Дрожащей рукой, вымазанной в земле, она прикоснулась к его. Влажной, горячей, искрами обжигающей. — Иди к командиру, он ждет у себя. Напиши рапорт, пока я на правах старшего по званию буду их учить послушанию. Завтра мы уйдем в пункт временного размещения, а всех идиотов будет ждать выволочка на ковре у командира. Урарака ожидала все, кроме этого. Кроме касания сухих губ к виску. Столь покровительственного, странного, но до одури опьяняющего чувством покоя. — Что? Но почему? — Меня много что здесь заебало, Урарака. И ты самое меньшее из всего этого пиздеца. Но, один хуй, ставшая последней каплей. Если командир не хочет, чтобы вся часть взлетела на воздух от меня, то я ему проблем устрою. Не через академию, то через прессу. Поэтому не тяни кота за яйца, пиздуй писать рапорт, пока я буду заниматься упрощённой версией военного суда. Потом поговорим. *** Этим вечером офицер медбата устало тер переносицу, закрывая журнал. Список травм был обширным. Переломы носа, ушибы, ожоги, вывихи. У одного и вовсе вместо лица было месиво, а куски сгоревшей ткани все еще снимались с обожженной промежности. Отдавая честь командиру этой кунсткамеры, офицер безостановочно думал о досрочном уходе на пенсию. *** — Всех упомянула? — без приветствия и какой-либо прелюдии спросил Бакуго, откидывая полог палатки. — Я не знаю их имен. Писала по внешности, командир потом уточнял — Похуй. Зато я в своем каждого уебка написал. Парень взъерошил сырые волосы, разбрызгивая капли. Сбитые в кровь костяшки, алеющая от наливающегося синяка скула, треснувшая губа, рассеченная бровь... Брошенная рядом куртка и футболка пестрели бурыми пятнами засхошей крови и земли. На штанах остались комья протертой травы. — Твой рапорт?.. — подмечая каждую деталь: футболка была порвана, на куртке сиротливо торчали нитки нашивки и рукавов, Урарака представила масштаб драки. — Я надеюсь, все хотя бы живы. Жалости к ним она не испытывала, зарекаясь иметь дело с любыми военными агенствами, но проблем избежать хотела. — Эти ублюдки живучие, как тараканы. Даром что если не дойдет через пинок под жопу, то через взыскания и отсылку в штрафбат. — Спасибо. Не ожидала, что ты станешь, ну... — Стучать? — Кацуки устало откинулся на полог, с трудом сдерживая вздох. — От тебя, терпилы, не дождешься. Благо хоть допендрила, что рядом со мной к тебе лезть не будут. Но меня тут уже все заебало. Это не практика, а пиздец. Здесь пользы только научиться жопу в кустах не отмораживать. Надо будет сказать Айзаве, что толку от подобного нет. Пусть расторгает договор или что там у них. — Ты правда хочешь?.. — неожиданно в Урараке закончились все слова. Любые. Зато эмоции шкалили, кусая солнечное сплетение острым комком. Откуда-то подобрались слезы. — Что хочу? Довести дело до конца? Нет, блять, пусть следующие страдают от подобной хуйни, а то и похуже. Распределится сюда какая-нибудь девка с причудой отслеживания, не способная даже банально в ебало прописать. Ее здесь нахуй по кругу пустят, пока старшие в очке будут ковыряться, сакэ распивая. Парень сморщился, как от зубной боли, поведя челюстью в стороны. — Суки, блять. — Ты выглядишь разочарованным, — тупо отметила Урарака, не зная, что делать. Лбом упираться в пол? Сразу же вешаться на шею? Плакать? — А тебе типа здесь ахуеть, как нормально? Курорт, ебать? Ясен хуй, я разочарован. Ожидал нормальные боевые учения, хоть какую-то пользу, нет, блять. Идиотский марш-поход, сборище насильников и ебланов в командовании. Вот это заебись армейское подразделение, синоним героев! — Бакуго, ты хороший. Очень-очень хороший, — за Урараку решил докатившийся все-таки до горла ком, выбрав за нее опцию разрыдаться. — Ты меня спас, — уходя в едва различимый вой, с улыбкой, но в слезах, заключила девушка. Бакуго, застыв с прямой спиной, ахуел. Еще больше он ахуел, когда ревущее нечто поползло к нему на коленях, протягивая руки. — Я и не думала о досрочном завершении. Молилась, чтобы дотерпеть еще недельку. Но мне даже в голову не пришло это все прекратить. Спасибо. Я бы здесь умерла, — она бесцеремонно прижалась к его груди, распластавшись на коленях, продолжая что-то прерывисто выговаривать. Парень не понял ни слова, разобрав только спасибо и осознав, что с женскими слезами он не знает, что делать. — Урарака, не реви. Завтра мы уйдем в пункт временного размещения, до него топать километра два. Там будут нормальные койки, душ, жрачка. Все, не реви, блять, — он неловко похлопал ее по спине, тем самым вызвав рыдания в новой октаве. — Ты такой хороши-и-и-ий. — Ага, заебись. — И добры-ы-ый. — Понял, ахуенно. — Еще и заботливы-ы-ы-ый. — Блять. Очако драло грудь. Будто выворачивало кости, пока она душу изливала Бакуго в ключицы, захлебываясь не только рыданиями, но и осевшим у корня языка сладким запахом. Девушка рыдала долго. Много. До икоты. Трижды сползала почти до пупка, но Кацуки вздергивал ее вверх, каждый раз боясь касаться. На четвертый раз уже искренне заебался, потому что локти у Уравити острые. Подтянул ее выше, почти усадил на колени, намертво прижимая к груди. — Урарака, умоляю, блять, прекращай. Если перестанешь, я куплю тебе шоколада. Килограмм, — рыдания стали громче. — Два? — от воя уже болели уши. — Три? — тишина. — Ебальник у тебя точно треснет, торгашка. В ответ Очако смогла только икнуть, потому что кислород закончился. — Я-я н-н-не хочу шоколад. — Боже, блять, что ты тогда хочешь? — В кин-н-но. — Тебе че, сходить не с кем? — И м-м-м-мороженное потом. — Ага, че еще? — Иг-г-г-грушку мягкую. И-и-из автомата. — А купить, блять, просто никак? — Н-н-нет. Х-х-хочу, чтоб-б-бы ты выиграл. М-м-мне. — Не понял. Кацуки надоело разговаривать с ее макушкой. Кожа на груди зудела и чесалась — засхошие слезы ее стягивали, новые — щекотали, скатываясь вниз. — И чтоб до комнаты потом проводил, — уже более тихо добавила она, перестав икать. От эмоционального всплеска клонило в сон. От объявшего чувства безопасности с запахом жженного сахара плавилось сердце. И руки дрожали, потому что Урарака устала не иметь права. Трогать не во сне и не в истерике. А когда захочет. — Типа свиданка? Ну точно ебало треснет, — Кацуки все-таки услышал. А Очако услышала, как чужое сердце застучало под ухом уже не так размеренно. Улыбка тронула губы. — Может, и не треснет, — опьяненная тем, что в данную секунду ей можно все, она потерлась щекой о его грудь. Отстук в ушах не успокаивался, тяжесть крепких рук превратилась в плотный капкан. — Урарака. — М? — Голову подними. — Зачем? — За хуем! Девушка подняла голову, упираясь подбородком в грудь. Глаза щипало от вылитых слез, темнота, оказывается, давно накрыла палатку, а она и не заметила. Поэтому лица Бакуго почти что не видела. — А теперь без разъеба. Реально требуешь свиданку? — Ага, — она кивнула, состряпав самое серьезное лицо. Но тут же подумала: хорошо, что Бакуго ее не видит. Зрелище явно не для слабонервных. — За каким хуем? — Это допрос? — вяло поинтересовалась она, прикрывая глаза. Готовая заснуть в таком положении, и пусть мир хоть тазом накроет. — Объясни мне, почему с тобой нихуя нормально нельзя, а? — он выдохнул ей вопрос в губы, обдавая запахом крови и какого-то лекарства. Очако нахмурилась, но глаз не раскрыла. — Кто бы г-... Договорить Кацуки ей не дал. Вжимаясь грубо, отчасти не умело, но слишком резво проникая языком в открытый рот. Девушка под напором поползла по груди вниз, но и здесь он ей сойти с дистанции не позволил. Переместил руки со спины вниз, подхватывая под ягодицы и притягивая к себе вплотную. Для ошалелой Очако все стало казаться сном. Однако слишком желанным, чтобы подобное упускать. С уголка рта текла слюна. Хватка на заднице стала крепче, а место под разведенными ногами — тверже. Чужое сердце под ладонью оглушительно билось, в унисон заходясь с ее собственным. Было слишком радостно, мокро и опьяняюще, что хотелось... Кацуки бедрами качнулся, протаскивая Урараку вверх по стволу. ...испугаться. — Проебался. Понял. Урарака напрягла ноги, вцепившись ногтями в плечи парня, как испуганная кошка — в штору. Отсутствие света неожиданно перестало быть неважным элементом. И все происходящее как-то быстро понеслось со скоростью шинкансена. — Мы... Я... Мне уйти?.. — заплетающийся язык, сохранивший привкус крови чужой сбитой губы, слушаться отказывался. Как и мозг, запинающийся на любом слове. — Если не хочешь помочь, продолжая на мне двигаться, — Бакуго впервые на памяти Очако звучал странно. Не с вызовом, агрессией, а с глухой мольбой. — Скажи "нет", и я отпущу. Урарака застыла, чувствуя, как дрожат чужие пальцы, сместившиеся на поясницу. В нетерпении, может быть, в страхе. Девушка сейчас бы все отдала, чтобы рассмотреть его лицо. — Просто двигаться? Без... — Хочешь сказать, ты двадцать минут как из душа с пачкой презервативов в кармане и с желанием ебаться у черта на рогах в сраной палатке? — Нет, — она судорожно замотала головой, случайно зарядив Кацуки в нос. — Тогда просто сними кофту, — неожиданно в Урараке сдохло все. Стеснение, совесть, даже голос разума заткнулся. Он-то и вовсе подсчитал, что если без проникновения, то и не так стыдно. А если можно будет продолжать целоваться, то вообще... Послушная, она двинула руками, наощупь дергая застежку. Вжикнула молния, Бакуго в нетерпении стащил одежду, сбросив в сторону. Капкан захлопнулся обратно, кончикам пальцев поднимаясь по позвоночнику вверх, но тут же затормозил. — Блять, ты опять в трех кофтах?! — Холодно же! — Урарака, ты... Я, блять, с тебя в ахуе. Снимай все. — И лифчик... Тоже? — То есть тебе меня голого слезами поливать можно, царапать можно, трогать можно, а мне нет? Очако решила быть благодарной кромешной тьме. За спрятанный румянец, за невозможность проследить взгляд, банально за неспособность что-либо увидеть. Шорох одежды перебивался только тяжелым дыханием Кацуки. Который с ноющими яйцами ждал, пока девушка перестанет копаться, с каждым движением все отодвигаясь и отодвигаясь от него. — Все, — едва разлепила губы, прикрыв грудь, на холоде тут же покрывшейся мурашками. Сейчас уже сдавать назад было поздно, потому что вещи она наощупь не найдет. А включать лампу означало... — Ты точно согласна? Мне мозгоебки с домогательствами потом не надо. Разговаривать в темноте было странно. Не видеть мимики, не понимать эмоций в столь важный для их отношений момент — пропустить многие сигналы для каждого. — В нашем случае, домогалась здесь больше я, — нервно хмыкнула Очако, почти начиная дрожать под схлынувшим адреналином и теплом чужого тела. — Ответ? — Лампу только не поджигай. Бакуго, впервые на памяти Урараки, искренне рассмеялся. Гортанно, хрипловато, задрожав так, что девушку тряхануло. — Ты будешь у меня на члене сидеть, хоть и через одежду, но тебя волнует только то, что я увижу твои сиськи? — ...да. — Урарака, ты идиотка. Безапелляционно ответил он, подтягивая ее к себе обратно и усаживая на прежнее место. Бугор становиться меньше не собирался. — Они у тебя ахуенные, я заебался на них просто смотреть, — выдохнул в губы свой первый комплимент, который Урарака только могла получить. Глупая улыбка перекроила лицо, когда он прикусил ее губу. Шершавые руки рвано двинулись вверх по голой спине. Запустили мурашки, сминая кожу и будто проверяя ее на мягкость. Пальцы пересчитали ребра, смяли бока, поднимаясь выше. Очако издала невнятный звук в поцелуй, когда парень стиснул полукружие крепкой хваткой, зажав между пальцев сосок. — Ахуенно, — хриплый шепот в уголок губ, перешедшие на шею поцелуи. Откинув голову, Очако думала, как вообще до такого могло дойти. И как далеко не достойные мысли имели право крутиться в ее, вроде бы воспитанной, голове. Мягкое тепло гнездилось внизу живота, распаляясь с каждым касанием. Иногда жадным, резким, иногда нежным и едва ощутимым. Кацуки учился на ходу, направляемый руками Очако, которая дергала его за волосы, если тот слишком больно кусался. Но от ее груди не отставал. — Урарака, если ты после этого меня бортанешь, я тебе спящей лицо зубной пастой измажу. — Как по-детски... — происходящее ей нравилось многим, но фаворитом была возможность целовать Бакуго без стеснения и страха. И ощущать, что ее хотят, желают и не отталкивают. — Сама будешь или мне? — Что? — Двигаться. — Сам. Но за это я буду спать на тебе без твоих криков о том, что я тебе руку отлежала. — Момент для шантажа ты выбрала просто пиздецовый. Пальцы у парня были мозолистые, горячие и дрожащие от нетерпения. Сжимая ее ягодицы, он резко, без предупреждения сразу же поставил ее на позицию. Урарака промежностью ощутила твердость и длину ствола, прижатого под слоем ткани. Мысли в голове скакали совершенно разнузданные, пока Кацуки раскачивал ее на своих бедрах, плотно прижимая кожа к коже. Прерывистые поцелуи, ощутимо намокшая ткань трусов от одних только полурыков парня, которые не заглушал поцелуй. Он кусался, оттягивал губы, прихватывал язык, тогда как Урарака только училась мстить. На первую попытку парень отреагировал тоталитарно, запечатлев на правой ягодице смачный шлепок, приглушенный одеждой. Очако недовольно ворчала, с трудом хватая воздух, потому что Бакуго умел выбивать его из лёгких простой хваткой под ребра. На вторую попытку он только невразумительно рычал, ведь Урарака вспомнила, что трогать можно не только волосы и шею. Ногти с характерным звуком прошлись по широкой спине от лопаток. Легкое тепло переросло в тугой комок, сжимаясь где-то под пупком и выбивая из головы любые мысли, кроме требований, желаний и молитв. Делать подобное не своими пальцами, закусывая подушку, а с чьей-то помощью и ощущением чужого возбуждения — вещи разные и несравнимые. Последнее Урараке нравилось намного больше, потому что влажная кожа к коже, потому что закусить здесь можно чужую губу и услышать хриплый стон. Скорость изменилась, когда Очако пропустила сквозь зубы свой собственный. Бакуго прижал ее слишком близко, сдвинул в сторону, задев швом ширинки клитор. Желание раздеться выбивало все границы и любые знаки стоп, однако девушка держалась, обещая в следующий раз многое, даже больше. — Блять. Сука. — он оторвался от нее, лбом подпирая подбородок. Протиснул руку между их телами, ладонью придержав Урараку прямо за промежность, поднял. Звякнула пуговица, зашуршала ширинка и девушку опустили прямо сверху на горячий — обжигающий даже сквозь ткань лосин — член. Пальцы на мужской спине мелко задрожали, теперь отчетливо чувствовалась головка, весь ствол, и от мыслей об ожившей картинке из учебника по анатомии стало оглушительно стыдно. Хотелось потрогать, но страх бил по рукам. Одному лишь Кацуки все было по боку, прокатывая ее на оголившейся коже промокшей тканью. Он уже не церемонился, подцепив резинку и лосин, и трусов, сжимая под пальцами горячую, и самое важное — голую, девичью плоть. В ушах у него звенело от мягкости ее тела, от уколов твердых сосков и полувздохов-полухрипов куда-то в шею. Мурашки бегали вдоль позвоночника, возбуждение рвало на части внутренности, шантажируя, требуя. Но простого петтинга не хватало. Касание ткани, хоть и промокшей, не равнялось касанию кожи; сидящая на нем Урарака не равнялась насаженной на его член. А в голове витали только такие образы, красочные до звезд из глаз и слишком желанные до жадного порыва. — Урарака, на колени. — Ч... Что? — слишком увлеченная пробой на зуб чужого плеча, Очако не уловила смысл требования. Бакуго тем же способом поднял ее над собой, пробираясь под ткань штанов. Мысль о том, что в ее трусах чужие пальцы, едва успела сформироваться, стоило только Кацуки коснуться влажных складок, прижимая клитор. Больше возмущаться девушке не хотелось. Вторую руку он сжал на стволе, в несколько движений заканчивая с хриплым стоном в чужие губы. Усаженная на его руку Урарака начала стонать так, что парню пришлось проталкивать язык в рот глубже, стремясь добраться до гланд и слизать каждый звук. Движения по налитому кровью и возбуждением клитору были грубоватыми, резкими, не такими, как она привыкла, но этого хватило, чтобы у Очако подкосились колени. Падая парню на грудь, распластываясь на ней со странным и будто бы больным удовольствием, она думала. Много думала. В один вечер она умудрилась отдать свой первый поцелуй и испытать первый оргазм от чужих пальцев. С какой скоростью будут развиваться события дальше, страшно было даже предполагать. — Урарака. — М? — Сиськи у тебя ахуенные. Теперь точно. — Бакуго!!! Девушка дополнила список: за один вечер ей довелось услышать, как Кацуки смеётся. Дважды. Решить, что важнее, не смогла. Парень великодушно ей дал пять минут на ленивые касания, легкие поцелуи под ключицы и тихое сопение. Животом Урарака чувствовала, что размазывает по их телам пот, сперму, а щекой вытирает собственную слюну с его плеч. И было даже не стыдно, если Бакуго продолжит ее также трогать в ответ, будто обещая, что подобное станет обыденным. Урарака была несчастным романтиком, внутренне надеявшимся, что парень будет подобно непривычно нежен не только после поцелуев и секса. — Все, — объявил завершение подобной милости шлепком. — Вставай. — Еще пять минут, — девушка капризно прижалась к его груди, вцепляясь в руки намертво. Что-то ей подсказывало, что стоит только зажечь лампу, как вся магия этого момента испарится. Со светом вернется смущение, заикание и незнание, куда глаза деть. А сейчас же... Уже слишком многое произошло в этой темноте, ставшей будто бы дверью в другое измерение. Но стоит только ей исчезнуть, как они вернутся в реальность, вынужденные подчиняться многим законам, начиная от морали, заканчивая базовыми потребностями. Не хотелось. — Ты нахуй уснешь за эти пять минут. У меня спина к ебеням отвалится тебя держать. Стены у палатки мягкие, если ты не забыла. Ей потребовалось несколько раз моргнуть, чтобы понять. Все это время он идеально ровно сидел, выдерживая ее вес и успевая при этом вертеть ей, как захочется. А сколько перед этим еще и сопли со слезами терпел... Уровень способностей парня поразил, вынуждая вскакивать и невольно думать: что он еще может с подобной выносливостью и силой? — Ищи шмотки и топай за водой. Хотя нет, нахуй тебе туда вылазить с моей спермой на пузе. Куртку мою накинь, сейчас воду тебе принесу. — А она где? Раздался шорох ткани, девушке почти в лицо прилетел комок одежды. Вжикнула молния ширинки, щелкнули суставы. — Сука, все ноги мне отскакала. Очако судорожно искала рукава. — Ну? Все? Для не так давно хрустящего коленями человека Кацуки передвигался слишком бесшумно. Потому что вопрошал он уже ровно над ее головой. — Да. — Сейчас приду. Жрать хочешь? — Чай, — где-то в углу палатки валялась половина запасенной шоколадки. И ей она была готова без остатка поделиться с Бакуго. Вместо ответа он обхватил ее щеки, касаясь целомудренным поцелуем губ. Отошел сразу же, стоило только девушке потянуться за большим, и за два шага оказался у входа. Дернулась ткань, закидывая в застоявшуюся и родную темноту всполохи света от второго костра. — Пиздец. Я в ахуе, че творится, — шокированно пробормотал парень, и Урарака не могла с ним не согласиться. Дрожащими руками она с третьего раза смогла поджечь лампу. Нашла разбросанную одежду — с одной из кофт Кацуки постарался, закинув ее почти к самому входу. Заметила несколько белесых капель на полу, осмотрела живот и... Смущение, ушедшее в длительный отпуск, затопило с головой. Краснеющие следы чужой пятерни обложили ей бока, грудь, несколько синяков выглядывали на плече. Под пупком поблескивала сперма, частично впитавшаяся в резинку лосин. Ведомая любопытством, Урарака прикоснулась к ней, растирая между пальцев. Липкая. — На. Спиздил чью-то, пока этот олух ебалом щелкал. Теплая, — Кацуки застыл у самого входа, стоило Очако развернуться с керосиновой лампой в руке. Раскрашенная в красный и едва-едва проступивший синий на белоснежной коже с бликующими каплями у самого живота. Парень сглотнул, пряча взгляд, грохнул котелок рядом с полотенцем и, больше ничего не говоря, вышел. Урарака успела заметить краснеющие уши. Уверенная, что у нее были такие же. — Ты все? Кацуки уже стоял снаружи, когда Очако, обтеревшись влажным полотенцем как могла, натягивала лифчик. — Минуточку! С рекордной скоростью она влетела в футболку, накинув сверху ближайшую кофту. Села. Потом встала. Снова села, думая, как принять нормальную позу. И какая вообще поза будет нормальной. Плюнула, хватаясь за котелок. — Заберёшь котелок? — Давай, — одной рукой перехватив емкость, которую Очако ему в двух предлагала, всунул ей горячую кружку. Старательно не смотря в глаза. Принюхавшись к легкому аромату, девушка распознала мяту. Ошалела. Потом нервно хихикнула от собственной мысли. Оказывается, чтобы Кацуки перестал быть злой псиной, надо всего лишь порыдать у него на груди, а потом и... В общем, да. Нужно не так уж и много, чтобы кое-кто стал учтивым и послушным. Даже котелок без уговоров забрал! И чай принес! С мятой! Когда он вернулся обратно, девушка шуршала оберткой от шоколадки. — Она у тебя че, бесконечная? — Нет, я растягиваю удовольствие. Хочешь? Кацуки сосредоточенно посмотрел на протягиваемую дольку на ладони. Потом медленно, почти издевательски перевел выше, к глазам. Очако тут же заалела щеками — парень в ответ на ее реакцию тоже. — Жуй сама. Не люблю сладкое. — Почему? Один сосредоточенно вытряхивал спальник, другая разглядывала узоры на носке. Но диалог не прерывался, в наивной надежде от праздной беседы перевести все на нужную для обоих тему — тему их. По крайней мере, Урарака была решительна в вере в то, что была не простым увлечением, чтобы снять накопившийся стресс. — Потому что в нем пользы нихуя, кроме как сахарный диабет словить. — Сахарный диабет не появляется от сладкого... — Урарака, ебаные боги, у тебя точно не появится. Ты его столько ешь, что уже давно должна была стать его счастливой, сука, обладательницей. Наконец-то расправившись со спальником, парень потянул его край на себя. Урарака занервничала. А как же разговор о них? — Бакуго, — позвала она блеющим голоском, с трудом проталкивая шоколад дальше в глотку. — Че? — А мы... — мысль не успела оформиться в предложение, когда он тут же ее перебил. — Мы идем спать и только попробуй начать храпеть. Вырубай свет нахуй. — Но... — Я тебе руки свяжу и один хуй уложу. Только лапать ты меня не сможешь. Достаточно для придания твоей заднице скорости? — забравшись в спальник, Кацуки смотрел на нее с непереводимым ожиданием. — И куртку мою сними, она вся в земле и крови этих ебланов. Очако шокированно оглядела рукав, не понимая, как не смогла заметить, что те ей пальцы длиной закрывают. И что пропахла она вся чужим потом и жженым сахаром. Щелкнула керосиновая лампа, упала в ноги куртка. А Урарака стояла, замявшись, и думала, отгоняя ненужные ассоциации, теперь прочно закрепившиеся с темнотой. Нет, так нельзя. Она хочет лицо его видеть, хотя бы частично, когда будет спрашивать о том, что произошло. Чтобы понять: врет или нет. Снова загудела керосиновая лампа, чиркнула спичка и Кацуки перевернулся на другой бок, уже открыв рот для матерной тирады. — У тебя память в три секунды? — Нет. Намного больше. Именно поэтому я хочу знать. — Блять. Что? Очако придвинулась ближе, сев почти вплотную к нему. Немного помявшись под прямым и, несомненно, тяжелым взглядом красных глаз, скопировала его позу, ложась рядом. — Кто я? — и смотрела ему в глаза пристально-пристально, позабыв о том, что надо было смущаться. — Тебе кто по башке всадить успел? — Бакуго нахмурился, осмотрев ее с ног до головы, будто в поисках повреждений. — Че за тупые вопросы? — Мы — это одноклассники Бакуго Кацуки и Очако Урарака? Или...? — не осознав сразу же, она начала вести допрос. Почти подтащила лампу ближе, чтобы свет касался всего лица. — Урарака, ты нормально и не загадками не умеешь, да? Что ты от меня хочешь? Узнать, поебались ли мы тут почти по приколу? — рыкнул он, привстав на локте. — Разъебал ли я несколько ублюдков в фарш просто потому, что захотелось? — пальцы вцепились в воротник футболки, поднимая Очако за ним. — Или заставил командиров и тех, кто пониже, проверить их трусы, потому что они обосрались, ради того, чтобы в кустах больше не ссать? Ты ебанутая, скажи мне, а? — подтянутая почти вплотную к его перерезанному искренней злостью лицу, девушка вцепилась в нагревающиеся пальцы. И улыбалась. — Хули ты лыбу давишь? — Бакуго хмурился, скалил зубы, плевался слюной. Но это не мешало Урараке вытянуть шею, чтобы запечатлеть на опущенном уголке губы поцелуй. Гримасса гнева сползала урывками, уступая непониманию. — То есть ты сводишь меня в кино, — не спрашивала, а утверждала почти шепотом. — Точно ебу дала, — с усталостью выдохнул он, прикрывая глаза. — И мороженым накормишь. — Ага. — И игрушку из автомата достанешь. — Да хоть десять! Перестань смотреть так, будто ты щас сдохнешь. — И до комнаты проводишь, — не веря тому, что это действительно произошло — Бакуго Кацуки! Ее! На свидание! — Урарака пискнула, закрывая глаза. После такого можно еще сотню подобных практик пережить! — Сука, Урарака, ты бы у меня с таким упорством лучше бы от тебя отъебаться просила. Я нихуя не сахар и в твои розовые сопли не умею, да и не собираюсь, — хрипло подытожил он, расцепляя пальцы и опуская ее вниз. — Ты пахнешь жженным сахаром. Знаешь, как когда карамель подгорает? — Очако быстро юркнула внутрь спальника, в котором места для нее хватало лишь на одну ногу. Носом прижалась к шее, с чувством втягивая воздух. — Если ты с подобной хуйней будешь ко мне лезть, я затолкаю тебе кляп, — беззлобно пробурчал, вытягивая ее обратно из спальника. — Пиздуй свет выключать. Послушно подскакивая, Урарака не могла перестать улыбаться. Сердце рвалось на части от щемящего чувства, которое ничто не могло унять. Это было другим, отличным от того, что было с Деку — там теплилось восхищение, благоговение почти что к идолу. Полностью идеальному, но далекому и недосягаемому. Здесь же... Запнувшись о совершенно реального Бакуго Кацуки, услышав совершенно реальное ругательство и ощутив совершенно реальный вес его руки, обхватившей талию, Урарака закрыла глаза под боком злого, но теплого парня. На этот раз она проснулась даже не от пинков. А от тяжести чужой головы, перекрывшей кислород. Светлые вихры щекотали ноздри, забивая в них запах прогорклого сахара. Урарака смотрела на эту буйную голову, мирно покоящуюся на ее груди, и пыталась укусить свою совесть, чтобы сильно не топила. А аргументы у нее были железобетонные. Они перескочили все мыслимые и немыслимые границы. Проигнорировали, конечно, не обязательную, но общепринятую иерархию развития отношений. Знакомство, конфетно-букетный период, поцелуи, секс. И начали сразу же с последних позиций, на полшишечки одну не дотянув. Или в конфетно-букетный период входит защита от желающих ее пустить по кругу солдат и периодическое их поколачивание? Если да, то они уложились. Пятнадцать минут на конфетно-букетный, две минуты на первые поцелуи, а дальше уже секс. И что, что у других это может занимать месяцы или недели. Это же Бакуго Кацуки, — уговаривала себя она, — с ним не может быть как обычно. Только с ног на голову и никак иначе. — Бакуго, — она потрясла его голову, понимая, что терпеть уже не может. — Че, — потеревшись носом в жалком сантиметре от ее соска, подал хриплый и недовольный голос. — Ты тяжелый, — грудина уже начинала без шуток болеть. — Ты тоже не кошка, но я твою башку терпел. Вот и ты потерпишь, — не принимая отказов, Бакуго подтянулся ближе, теперь полностью распластываясь на ней. — Я сейчас задохнусь, — это все было очень мило, будь у Очако телефон под рукой — она бы обязательно сфоткала, но умирать прямо сейчас она не планировала. Поэтому дернула его за волосы еще раз, более настойчиво. — Слабовато, Урарака, — вздохнув, он все-таки перекатился с нее. Что ж, если Бакуго не мешать спать, то ему совершенно индифферентно, что происходит. Апокалипсис, непотребщина, необходимость в стеснении, какие-то там границы. Урарака, решив забросить совесть и стеснение подальше, как и он, перевернулась, теперь укладываясь ему на грудь. Хотелось лежать до бесконечности. Но подъем игнорировать было нельзя. Внутренние часы без осечек работали только у него — Бакуго, — пришлось немного поступиться советом "не буди лихо, пока тихо", чтобы понимать, сколько еще осталось времени на ее маленькое счастье. — Урарака, я тебя без шуток выебу сегодня же, если не прекратишь. — Сколько времени до подъема? — Хуй его знает. Часа полтора. Как оказалось, осечки дает даже сам неповторимый Бакуго Кацуки. Потому что они проспали. Первым на шум за пределами палатки отреагировал Бакуго, далеко не нежно растолкав ее. Хотя нет, не так: он просто сел, как есть, вместе с Ураракой на груди. Которая почти зубами клацнула об его колени, если бы ее великодушно не придержали за лоб. — Рано тебе еще туда тянуться, Урарака, — по утрам у Кацуки было два состояния (по крайней мере, достоверно известных Очако): либо злой, как бешеная псина, либо язвительно-токсичный. Однако слушать хриплые усмешки намного лучше, чем матерные попытки откусить тебе голову, поверьте ей на слово. — Вставай, мы проебались. "Во всех смыслах?" — возможно, второй тип настроения заразный. — Разве мы идем до пункта временного размещения со всеми? — Нет, но если у тебя жопа чешется на приключения, то могу дать тебе карту — ебашь два километра хуй знает куда по лесу. Я дойду с тем, кто знает, где этот дом ебаный. — Мы потом оттуда куда? — Урарака села рядом с ним, заглядываясь на острый подбородок. Приблизилась, осторожно лизнула нижнюю губу, думая, пришибет или нет. — Обратно в Токио. Кацуки не двигался, пришпиливая ее взглядом сверху вниз и позволяя двигаться дальше. Девушка вплотную прижалась к нему, подтянувшись за плечи, подрагивающими руками обхватила щеки. Поцелуй, конечно, был несравнимо с предыдущими целомудренный и ни к чему не обязывающий. Что Бакуго совершенно не устроило. Четыре поцелуя в уголок губ, три она оставила на колючей щеке, потянулась к глазам, носу, хотела разгладить морщинку меж бровей. — Урарака, ты без соплей совсем не можешь? — он не дал ей продолжить облизывание его сверху донизу, грубым толчком кидая себе на колени и сразу же напирая. Проталкиваясь в открытый рот, смеряя толщину кожи на ребрах, боках, словно хотел себе кусок на память оторвать. Исследовал все повторно, освежая память со вчерашнего, чтобы доказать себе и ей — это не сон. А блядская реальность. По зубам прошелся, особо ретивый язык прихватил за кончик, вызвав писк и ощутимый толчок в бок. Заныла челюсть, Урараке принудительно раскрыли рот еще шире, проталкиваясь глубже, грубыми касаниями доходя до неба, стремясь коснуться чуть ли не гланд. — М-м-м! — протестующе мычала, неспособная из капкана даже дернуться, когда шершавая ладонь хозяйски пролезла под футболку, минуя лифчик, сжала грудь. — Все, хорош, — он дышал тяжело, так и не выпустив из-под одежды своей руки. Уперся лбом в ее, нюхая, запоминая, впитывая. Урараке тоже захотелось трогать, ведь кое-кто даже не удосужился выпустить из ладони ее грудь. Так и держал, периодически сминая, а девушка сидела на нем, всего лишь цепляясь за голые плечи. Огладила мышцы, пробежалась по лопаткам и скользнула вниз, сколько длины рук хватило. И дернулась. Бакуго оставил на ее бедре горящий шлепок. Саданул снова, когда она не подчинилась, выпустив ногти. — Я же сказал. Хорош. — Тогда, может быть, меня отпустишь? — Сука, было бы это так легко и просто, как ты предлагаешь, блять, — буркнул он, пару раз сжимая пальцы и с тяжелым вдохом вытаскивая руку. — Давай, съебывай с меня. — Сам усадил и теперь недоволен? — Очако подчинилась, с прищуром смотря на все еще сидящего парня, с усилием трущего лицо. — А че, подрочить мне с утра захотела? Не рановато ли? — Да у нас все вверх тормашками, — скопировав его недовольный тон, натянула уличную одежду, обиженно запыхтев. — Тут нихуя и не скажешь против, — бросил он ее спине, облизывая губы. Короста на рассеченной ссаднила от постоянных экзекуций круглолицей. Лагерь уже окончательно проснулся, встретив Урараку сине-красными опухшими мордами. Глаза зло и обиженно поблескивали в ее сторону, но, слава воспитательным методам Бакуго, солдаты не смели и рта раскрыть. Зато свое фи они выразили лишением их завтрака. Девушка дожевывала твердое и, кажется, каменное вяленое мясо, с трудом унимая голодную тошноту. С утра она предпочитала завтракать плотно, чтобы при потребности хватило до самого вечера. А тут пришлось обходиться каким-то жалким куском из сухпайка. — Спасибо за ваше сотрудничество. Хоть оно и не было без проблем, но мы благодарны за ваше участие, — старший отрядов и командир всего этого разгула безобразия протянул Бакуго руку. Тот сморщился, но пожал. — Вы тоже примите благодарности. И извинения за все произошедшее. Все же понимаете, компания мужчин и всего лишь одна женщина... — командир неловко улыбнулся, пока Очако с трудом сдерживала дрожащую улыбку. Потому что верхняя губа, пародируя известно кого, хотела оголить клыки и укусить протянутую руку. Старший над всем безобразием изъявлял желание замять происходящее. — Сотрудничество и правда было не самым приятным, вы правы. Впредь при запросе героев из академии, пожалуйста, предупреждайте о возможных проблемах. Если не хотите, чтобы ваши отряды пострадали при столкновении с профессионально обученными героями. Бакуго у левого плеча внушал уверенность в сказанное. Не будь его там, Урарака бы проглотила происходящее, не посмев в лицо сказать нет. Хотя и здесь она обошлась намного мягче, чем должна была. — Можете не указывать. UA будет уведомлена о том, что здесь творится и как старшие решают этот вопрос. Ждите звонка от администрации, — но Бакуго не был бы самим собой, если бы не поставил жирную точку. Подхватывая сумку девушки и толкая ее вперед, уводя, даже не позволив командиру ответить, а ей — попрощаться. Не то что бы она сильно жалела. Потому что видеть побелевшее лицо и дрогнувшие брови было радостно. Командир осознал весь масштаб ожидаемой проблемы и сделать уже ничего не мог. Душа пела — Урарака, блять, ты как всегда. Сопли, бе, ме, сотрудничество было не очень приятным. Так бы и сказала: это какой-то ебанный пиздец, — они вышагивали за сопровождающим, углубляясь в лес. — Но нет, "предупреждайте о возможных проблемах", — парень повысил голос до максимальных высот, пародируя ее. — Это называется вежливость, Бакуго. Сам-то руку ему пожал не из-за этой самой вежливости? — По-твоему, я должен был ему сразу в ебло прописать? Чтобы у Айзавы еще дольше сидеть, докладывая? Мне и без того ебатни с этим хватит: сначала расскажи, потом напиши, чтоб до директора дошло. Ненавижу эти сраные бумажки. — Зато никто точно больше не пострадает. Ты молодец. — Себя хвалить будешь, когда Айзаве все расскажешь, — проворчал, поправляя сумки на плече. — Сука, неделя тишины и покоя. — А нам сильно достанется за то, что у нас практика вышла на две недели, вместо трех? — Тебе-то да. Две тренировки причуды, подъем в шесть и пробежка, трехразовое питание не сраным раменом, а нормальной едой. — Это ты уже мне расписание составил? — хихикнула девушка, внутренне, правда, ужаснувшись от того медного таза, который над ней навис. — Это называется распределение нагрузки. Айзава не даст прохлаждаться, уж точно не после такого проеба. — То есть нам все-таки прилетит? — она протянула руку к своей сумке, пытаясь ее забрать. Уж слишком часто Кацуки ее поправлял. — Айзава геморрой не любит. Поэтому отыграется уж точно. Но мне-то похуй, руководит беспричудными тренировками он не у меня, — и улыбнулся ей так, что подобный оскал только акула ей показать могла. Руки тянуть к лямке она перестала. — Эй, сколько еще пиздовать? — окрикнул идущего впереди сопровождающего, выглядящего при этом так, что его шантажом здесь находиться заставили. И всему происходящему он совершенно не был рад, дергаясь на каждое громкое слово парня. То есть на все. — М-минут сорок. — Заебись. Наконец-то нормальная жрачка и койка. — И горячая вода... — мечтательно потянула девушка, в мыслях уже отмокая в кипятке до тех пор, пока не сварится. Пунктом временного размещения имел честь слишком громко называться покосившийся домишко. Старый, обветшалый, с промерзшими полами и сквозняками. Но Очако была готова даже к медведю в берлогу забраться, если у него там стояла горячая ванна. Греть, правда, ведрами. И таскать столько же. Но единение, покой и кипяток... — Я первый, — прервал он гипнотизирование первого опустившегося в деревянную бадью ведра. — Что? Нет! — Очако вцепилась в деревянный борт, способная хоть умереть на нем, лишь бы не уступать. — Урарака, без нытья и выебонов. Ты здесь притопишься и как жаба будешь сидеть, пока вода не замёрзнет. Мне же нужно пять минут. Че, думаешь, я тоже не заебался? — еще одно ведро перевернулось, вспениваясь и колыхаясь на дне. Таскать и греть придется много. — А кипятить все заново мне в заеб. На, тащи обратно, хоть какая то от тебя польза, — всунул ей пустые жестянки, шлепком пониже спины придавая ускорение. — Эй! — Это чтобы не выебывалась. Пока на улице кипел огромный котел, больше напоминавший кастрюлю заводских размеров, внутри дома на крохотной газовой горелке томился рис, какие-то овощи и, самое главное — мясо. — Сука, приедем обратно, я обожрусь мясом, — с недовольным лицом отправляя внутрь емкости специи, парень разглядывал сиротливые куски соевого мяса. Внутри дома было не развернуться по продуктам. Они нашли только то, что было способно долго храниться, но оно и понятно. Крупы, маринованный дайкон, несколько банок сушеных грибов, Бакуго откуда-то вытащил ламинарию. Этим и обошлись, хоть это варево уже пахло вкуснее, чем неясная бурда из общего котелка. Хотелось верить, что на вкус оно будет получше сухпайка и галет. — А я моти хочу... Очако малодушно подумывала, чтобы спустить все оставшиеся деньги себе на императорский обед. Жадность буквально душила с обоих сторон: жалела деньги и плакалась по вкусной еде на фоне булькнувшего коричнево-желтым пузырем варева. Парень умудрился найти приправу к карри. — Так, все, сиди тут, смотри, чтоб не пригорело. Иначе отдраивать заставлю в холодной воде. Я пошел. Очако кивнула, пряча улыбку в уголках губ. Подобная рутина пока что радовала. Но если по истечению обещанных пяти минут Кацуки не объявится на пороге — она съест всю кастрюлю в одно лицо, не оставив и крошки. К своему счастью, от скуки почти заснувшая Уравити, хоть и проглядела, когда выкипела вода, но не сожгла все к чертовой бабушке. А Бакуго так и не стоял на пороге. — Если он там уснул, я его... Что она с ним сделает, придумать не успела. Плеснула кипятка в кружку, закинула еды в тарелку и двинулась в сторону пародии на ванную комнату. Канализацию до гор не дотянули, поэтому и туалет был на улице. — Бакуго, — пару раз ударила по покосившейся деревянной двери. Которая, скрипнув, открылась. Кого-то закрываться не учили. — Бакуго, ты закончил? — Блять, ты меня че, на счетчик поставить решила? — огрызнулись откуда-то слева, пока разомлевшая в дыхнувшей паром комнате девушка кайфовала с посудой в руках. — Ты нахуй еду сюда принесла? Чтобы я жрал и смотрел, как ты моешься? — Бакуго застыл у запотевшего зеркала, смывая с лица мыльную пену. На бедрах покоилось полотенце, привязанное явно с целью потрепать Урараке нервы. Потому что болталось оно, держась, видимо, на вере в бога и Всемогущего, не иначе. — Это вообще-то мне, извращенец, — высунула язык, шустро отворачиваясь, когда парень обернулся к ней лицом. — Собралась жрать прямо в ванне? — Да. Проблемы? — вскинула бровь, составив посуду на скрипучую табуретку. Обернулась за полотенцем. — На. Через двадцать минут приду проверю, сдохла ли, — он прошел мимо нее, почти вплотную касаясь всем телом. Сунул полотенце в лицо, обдавая запахом мыла и чистого тела. Очако с завистью вздохнула, морща нос. От нее явно пахло не цветочками, потому что как Бакуго мыться в ледяном ручье не умела, обходясь влажным полотенцем. — Через тридцать. — Пятнадцать, — он остановился на пороге, оглядываясь через плечо. — Еще слово, и через пять минут я вытаскиваю тебя из воды, и мне поебать будет, насколько ты чистая. Приняв угрозу, Очако захлопнула рот, зажевав для уверенности щеку. Потому что в ответ хотелось развести тираду о том, что глупая капустина Качан не понимает ничего.