Как волны о скалистый берег

Тело напрягается в глубоком сне, а из груди вырывается низкий рык. Сперва ощущения едва уловимы — тепло медленно расплывается под пластинами, дразня и маня, пробуждая нечто первобытное. Мандибулы вздрагивают, когда чувства вдруг становятся ярче и острее, а по венам растекается жар, наполняющий их звериным желанием. Запах его самки, опьяняющий, лишающий рассудка, медленно заполоняет сознание. Субвокалы рокочут «моя» — звук, который привёл бы в ужас любое низшее создание. Пластины расходятся, и тело само откликается на её зов. Быстрее, чем разум, успевает понять, что происходит. Гаррус просыпается. С пробуждением приходит осознание — она сидит на нём сверху. Руки инстинктивно стискивают её бёдра, впиваясь когтями в мягкую плоть, в отчаянной попытке убедиться, что она не мираж. В тот же миг с её губ срывается тихий стон, и она медленно и целенаправленно подаётся бёдрами вперёд, доказывая свою невероятную реальность. Вес её тела, жар её кожи — все эти ощущения слишком материальны, чтобы быть игрой его воображения. Как это случилось? Как ей вообще удалось разомкнуть его пластины, раскрыть его целиком и полностью? Одним только Духам известно. Чертовка нашла способ взломать все механизмы его самоконтроля, взывая напрямую к турианской природе. Даже во сне он чувствует свою самку и даёт ей всё, чего она хочет. Его пластины раздвинулись для неё без колебаний, и тело добровольно подчинилось её желанию, не в силах — не желая — сопротивляться. Теперь, когда он окончательно очнулся и осознал всю силу этого умопомрачительного ощущения, доминантная часть его сознания требует взять контроль в свои руки — подмять её под себя, вжать в матрас килем и овладеть ею, как того велит турианский обычай. Совокупиться с ней жёстко, быстро и довести до отчаянных криков и истошного наслаждения. Но он подавляет эти собственнические порывы, заставляя себя лежать неподвижно, наслаждаясь ею здесь и сейчас. Как же она нравится ему именно такой — в эту минуту она дикая и требовательная, при этом невероятно нежная. Как прекрасно она движется в странном человеческом ритме. Самка завораживает его своей грацией и плавностью движений. Она словно вода, струящаяся по камням. Неестественно гибкие бёдра покачиваются в гипнотическом ритме, каждое движение накрывает волнами, грозящими захлестнуть с головой. Она двигается медленно — слишком медленно, чтобы он кончил — но Гаррус ловит себя на мысли, что не хочет, чтобы она останавливалась. Приятный вес её тела и то, как она сжимается вокруг него, заставляет субвокалы дрожать от неимоверного желания. И по её участившемуся дыханию он понимает, что она тоже постепенно теряет рассудок, разбиваясь теплыми волнами о его скалистый берег. Её глаза, всего мгновение назад закрытые, распахиваются, и он видит в них отражение искусственного лунного света Цитадели. Нежные ладони давят ему на грудь всё сильнее в поисках опоры. Она подаётся вперёд, являя ему непривычный ракурс возлюбленной, — длинные волосы струятся вниз окутывая их обоих огненным водопадом, а шелковистые пряди щекочут лицевые пластины. Мягкие человеческие губы приоткрываются в беззвучном вздохе, прежде чем издать сводящий с ума звук наслаждения, веки трепещут и вновь смыкаются. Гаррус непроизвольно сжимает её тонкую талию, глубже впиваясь в податливую плоть. Она начинает двигаться быстрее, её неострые человеческие ногти проникают в пространство между его пластин, дразня чувствительную шкуру. A турианская натура всё протестует, требуя овладеть и доминировать, не позволить быть ведомым самкой. И всё же Гаррус сдерживается, усмиряя бунтующее тело. Лишь субвокалы выдают его внутреннюю борьбу, вибрируя всё неистовей, почти отчаянно. Их отголоски, должно быть, передаются ей через невидимые нити их связи, ибо она отвечает ему, ускоряя темп. Гаррус рычит в ответ на звуки её блаженства. Человеческие бёдра теперь двигаются резче, лихорадочней, но всё ещё недостаточно быстро для него. Пресвятые Духи, во всей галактике не найдётся пытки изощрённей, чем эта самка. С каждым новым толчком его тело жаждет её всё сильнее, требует отобрать контроль, взять её жёстко и свирепо. Но он остаётся неподвижным, балансируя на грани самоконтроля. Её взгляд устремляется прямо на него — зелёные радужки почти исчезли, зрачки расширились от томного вожделения. Ногти глубже впиваются в шкуру. Гаррус шипит от приятной боли, а с её губ вдруг срывается протяжный стон, который тут же принимает форму его имени: – Гаррус! И больше он не ждёт. Хватает её за бёдра и притягивает к себе, на себя, с неистовой силой. Поднимает её вверх и резко опускает вниз, проводя по всей своей длине, заставляя её кричать. Одной рукой она хватается за его воротник, другая скользит к затылку, по пути бесцеремонно царапая чешую. Опытным движением она проводит пальцами по его гребню, вырывая из турианского горла глубокий, дикий рык. Только она знает, как прикасаться к нему так, что весь самоконтроль тут же катится к чёрту. Напряжение внутри подобно тугой пружине. Он стискивает клыки, плотно прижимает мандибулы к лицу, не позволяя себе желанной разрядки. Ещё не время. Её тело говорит с ним на понятном лишь им двоим языке, и в тот момент, когда оно начинает выгибаться в его объятиях, Гаррус прижимает хищный рот к человеческой шее, прокусывая нежную кожу и впиваясь в неё клыками. Её вскрик разносится по комнате, сливаясь с его собственным яростным рычанием. Металлический привкус усиливает ощущение её трепета вокруг него. Её стенки неистово сжимаются и словно тянут его в глубины — и вот он уже на пике собственного удовольствия. Клыки погружаются глубже в податливую плоть, и он кончает внутрь своей самки, содрогаясь и тяжело дыша, но не отпускает. Не разжимает челюсти, так как знает, что последует дальше. Его семя наполняет её и делает нечто невообразимое. Чувствительные стенки вновь начинают трепетать и сокращаться, вызывая очередной оргазм. Она кричит, пока он пульсирует глубоко внутри, изливаясь снова и снова, отдавая ей всего себя до последней капли. Они кончают вместе, не желая выпускать друг друга из объятий. Постепенно его челюсти разжимаются. Отголоски наслаждения всё ещё содрогают тело. Нежно и очень аккуратно он начинает вылизывать оставленную метку, шершавый язык осторожно ласкает и успокаивает покрасневшую вокруг раны кожу. Она тихо всхлипывает, но вместо того, чтобы отстраниться, прижимается к нему лишь сильнее, дрожа всем телом. «Моя». Они лежат переплетённые — сильные руки бережно ласкают мягкое тело, пока сердцебиения находят общий ритм. Её тепло проникает между его пластинами в самую его суть. Эти тихие мгновения после соития, когда она такая нежная и податливая у него на груди, никогда не перестанут поражать его своей искренностью. «Обнимашки», вспоминает он странное человеческое слово и улыбается, путаясь мандибулами в шёлке её волос. Поначалу он казался ему странным, этот человеческий обычай. Но теперь, чувствуя, как уютно она устроилась у него на руках, Гаррус понимает. Каждый раз она исцеляет что-то внутри него, залечивает рану, о существовании которой он даже не подозревал. Приносит ему мир в разгар войны.