Часть третья, в которой Фемида находит первые приключения на свою задницу.

      — Ну, как-то так.       Диана, не скрываясь, растягивается язвительной улыбочкой, поднося к губам тлеющую сигарету. Уже четвертую, за их не такой уж продолжительный диалог, больше, скорее, похожий на исповедь Суворовой. Мужчина, назвавшийся Никитой, всё это время молчал, перебирая в руках абсолютно одинаковые связки ключей — на девичьих разве что какая-то странная висюлька висит, по типу, как у него в тачке, на зеркале. Всё, о чём ему разодетая пигалица затирает, похоже на откровенный бред полоумной бабки или окончательно спившегося дядя Толи — тот тоже всякую ахинею о космических кораблях и инопланетных цивилизациях несёт.       Но у этой… Дианы… слишком структурировано всё выходит.       Мозг у Кащея, слава Богу, ещё не окончательно проспиртовался, среди названных дат ориентировался быстро и подсчёты вполне себе сходились, но и верить вот так сразу, непонятно кому, он не привык. Пальцы отдирают небольшие кусочки кожи с сухих губ, пока глаза разглядывают выцветшую картинку прошлогоднего календаря — надо на рынке новый стрельнуть, а то, неровен час, и его в прошлое закинет.       — Допустим. — Желудок уже сводит судорогой и он издает жалобный вой, выпрашивая закинуть в него хоть что-то, помимо вчерашнего алкоголя и нескольких долек апельсина. Лаконично рассудив, Диана приходит к выводу, что можно и похозяйничать в квартире — по сути, она находится в доме отчима, пусть и «двадцать с лишним лет назад». Интересно, а если выйти из этого платяного Нарнийского шкафа, она у себя дома окажется, или тоже в Совке? И насколько долго будет это путешествие продолжаться? У неё, так-то, планы были, да и мать вот-вот родить должна, девушка же переживает. — Допустим, в этом бреде, где-то есть правда. — Мужчина снова берет в руки красную книжечку с — царским? — гербом, пробегается глазами по выбитым печатным буквам, и от напряжения потирает переносицу. — Суворова?       — Суворова.       — Диана Владимировна? — Русоволосая откидывается на спинку стула и вытягивается в полный рост, рискуя свалиться с него на грязный, давно не крашенный пол. Издает несколько звуков, от которых закладывает уши, и даже не думает опасаться присутствия гораздо более молодой версии отчима. Ну, что он ей в конце концов сделает? Костылев ведь и мухи не обидит.       — Диана Владимировна. Одна тысяча девятьсот девяностого года рождения, прописана на Новотатарском бульваре. — В зелёных глазах вспыхивают раздражение и гнев. Намалёванная курица вздумала издеваться над ним? Ему ничего не стоит свернуть тонкую шею и сказать, что именно так и было. А может, всё гораздо проще, чем кажется, и, на самом деле, универсамовский просто валяется в болевом шоке.       Кстати, о боли.       Кащей корчится, пытаясь отодрать от бока прилипшую и засошую марлю. Выходит погано, а от вида рваной и довольно глубокой раны начинает мутить.       — Слышь, размалёванная. Ты за языком своим следи, а то под корень отрежу. — Не шутит. Девушке резко становится не по себе под этим откровенно звериным взглядом. Мужик-то её документы изучил, а вот она официальных бумажек с его именем и фотографией не видывала. Может, наёбывает.       Невольно примечает ярко-синие татуировки, выглядывающие из-под майки: у отчима таких совершенно точно не было. Была одна, большая, перекрывающая полностью всю грудь, крылья, вроде, вороньи, или сама птица в полете, она не присматривалась особо. А тут… Она не видит точно, но что-то на подобии колоколов и каких-то надписей. Тимур бы её точно смог весь смысл рассказать, у него еще в пятнадцать первые рисунки предплечья украсили. То, что это произведение искусства было сделано на «отъебись» и подручными средствами — сомневаться не приходится, а учитывая её максимально шаткое положение, во временных петлях, можно предположить, что они тюремные.       Ебучий случай…       То, как быстро девчонка принимает вид провинившейся школьницы и чуть ли ладошки на коленках не складывает, вызывает усмешку. Пялит на него испуганными оленьими глазами, как и несколькими часами ранее, когда в первый раз увидела. Прокручивает в голове новую полученную информацию и не может понять, что делать дальше.       — А мамка у тебя… — Чисто из собственного любопытства мужчина интересуется. Надо же понять, кто его, такого вольного, окольцевать сумел, да еще и пыздыша чужого подсунул. Богатая у размалёванной фантазия, ничего не скажешь.       — Костылёва Наталья Алексеевна. — Широкая бровь слегка изгибается, у него в окружении Наташек не водилось, одну знавал, и то, только в школе. Хотя девица говорила, что они в девяносто пятом поженились, получается — не встретил ещё. Блять, чем он занимается?! Всерьёз рассуждает о выдуманной фантазии?       Так, если посудить: девчонка — Суворова, а он только одного обладателя звучащей фамилии знает, — но не знается, — к тому же и зовут его Владимиром, по отчеству сходится. Адидас как раз с Афганистана вернулся, стало быть, именно сейчас зачатием будущего последыша занимается, как раз девятый месяц на декабрь выпадет. Значит, эта Наталья именно из его окружения, а не из Кащеевого. Остаётся один вопрос: какого хера он, районный старший, оказался рядом с пигалицей откровенно неприятного знакомого, к тому же еще — и с порченной, и пузатой.       Никаких предрассудков о статусе казанских девок в обществе сам Никита не имел. Сколько молодых и красивых со своими женишками перед армией резвились, а потом над цинковыми гробами слёзы лили? Что вот они, грязными от этого стали? Любви им не хотелось? Не за покойников ведь замуж выходить, лишь бы никто в спину им не плевал за естественные желания организма. Оттого сам кудрявый за мнимой «чистотой» особо не бегал, но откровенных шалав презирал.       Ладони предвкушающе зачесались. Стало быть, не просто так ему в руки эта полоумная упала, можно подумать, судьба сама ему шанс поквитаться со старым знакомым подарила. Никогда не мешает проверить, с кем там Адидас за ручки держится. Пацанских законов никто не отменял, его можно, как помазка, отшить и выдохнуть наконец-то.       — Тоже Суворова была? — Диане совершенно не нравится это открытое прощупывание почвы. Всё, что ей озвучил странный мужик — она сама ему до этого сказала, чтобы жизнь свою спасти. Нужно выяснить, насколько правдива теория с, прости Господи, перемещением во времени. Нужен факт, о котором мог знать только Никита, и которым он мог поделиться только со своей падчерицей. Как-никак, ей сейчас на руку играет тёплое отношение отчима к её персоне.       — Нет. Они не были женаты. Они вообще и вместе-то не были, наверное… — Диана наконец-то встаёт и тянет руку к дверце холодильника, надоело уже это давящее ощущение в районе желудка, да и Никиту можно задобрить парочкой бутербродов с крепким чаем. Это максимум, который она может выставить на стол и никого случайно не потравить. Только на полках из съестного две трёх литровые банки солений, да литровая с грибами и разросшейся сантиметровой плесенью.       Не густо.       — А в этом доме хоть что-то съедобное есть или лучше тараканов спрашивать?       Мужчина, следивший за ней с неприкрытым интересом, махнул рукой в сторону нижних шкафчиков, где обнаружилась помятая банка тушёнки и мешок с остатками макарон. Впрочем, ничего другого от молодого Костылёва она не ожидала — считай, её первое и единственное фирменное блюдо. Уголки губ невольно дёргаются, она до сих пор помнит, как они с Никитой оттирали от стен ошмётки разлетевшейся от взрыва тушёнки на кухне. Мама тогда в ночную работала, не успела им ужин оставить, вот они и решили себя кулинарными изысками на скорую руку порадовать. Отчим ведь всего на секунду отвернулся, а восьмилетняя пигалица жестянку в микроволновую печь сунула — благо, он треск услышал и вовремя отдёрнул ребёнка на безопасное расстояние.       В соседнем ящике отыскивается тяжеленая чугунная сковорода и простенькая алюминиевая кастрюля с погнутыми ручками. Всё так же, молча, она дожидается, когда тоненькая струя заполнит кастрюлю наполовину, дальше самое сложное — зажечь это чудо техники. С газовыми плитами она дел предпочитала не иметь, а тут еще и раритет откровенный, взлетят еще на воздух, и тогда разбираться с перемещениями будет уже некому. По-видимому, её забитый взгляд не укрылся от немого собеседника, и, расценив его правильно, Кащей, держась за раненный бок, приподнимается, чиркает спичкой о коробок, и за раз зажигает обе комфорки.       — Так что с маманей-то твоей? — Глупо было подумать, что холёные ручки Дианы сумеют открыть консервную банку. Девушка подпрыгивает от неожиданности, когда лезвие ножа входит в крышку и за несколько движений вскрывает жестянку, подпихивая под руку. Почти дипломированный юрист подмечает все мелкие мужские повадки, и в принципе проводит еще больше параллельных линий со знакомым ей Никитой.       Слегка встряхнув правой рукой, мужчина поправляет болтающиеся на запястье часы и всовывает между зубов сигарету, вторую замещая за ухом — отчим никогда не курил по одной, всегда две друг за другом, с небольшим перерывом. Подпинывает табуретку поближе к окну — мать всегда на него ругалась, мол, царапает ножками новую дорогущую плитку. Поворачивает голову, громко щёлкая затёкшей шеей, и устремляет взгляд в окно. На то место, где раньше, — хотя, скорее, позже, — была детская площадка, а сейчас красуется обшарпанная коробка и несколько десятков паршиво одетых парней.       Значит, идея с выходом из Нарнии провалилась. На улице тоже восемьдесят девятый год.       — У вас все, что ли, как бомжары ходят? — Вопросом на вопрос отвечать неприлично, но нужно использовать любую попытку свернуть диалог в более удобное для неё русло, что-то отвлечённее. И Диана не особо-то преувеличила свои нелицеприятные высказывания, малолетки за окном и впрямь выглядели не очень: в смешных шапках и кепках; в великоватых тулупах или совсем лёгких, для зимы, куртках, больше смахивающих на спортивные кофты; в большинстве своём, с побитыми лицами — яркие синяки она прекрасно видела даже из окна. А ещё говорят, что Казань девяностые стороной обошли — кому вот чешут, непонятно.       — На что бабки есть, в том и ходят.       Уже две мужские брови взлетают вверх, когда девчонка целую столовую ложку соли вбухивает в кастрюлю, не дожидаясь закипания воды, высыпает туда небольшое количество макарон, и даже не помешивает, чтобы не слиплись. Вместе с тушенкой в сковородку опять падает соль, заставляя разочарованно выдохнуть. Ну и бабы пошли в далёком будущем. Для красоты они, что ли? Накрылся первый за несколько дней завтрак алюминиевой кастрюлей, как назло, и консервов только одна банка была.       — Ты тему не переводи. Номер психушки я быстро смогу набрать. — Девка — она в любом времени девка. Стоит только надавить, как тут же страх сковывает всё тело, и на лице отображается великолепная картина, вмещающая в себя всё изобилие красок. Одно Суворова понимает точно: ей ни в коем случае нельзя попасть в дурку, там её бредни реально сочтут выдумками и обколят всю до состояния овоща. Лучше бы заткнуть рот, пока не стало совсем поздно.       — Ну. — Никита периодически отвлекается на громкие крики с улицы. По-хорошему, девицу можно быстро прижать к стенке, достаточно Адидаса, вон, окликнуть, и очную ставку между предполагаемыми родственниками устроить, но впервые в жизни что-то останавливает. Несмотря на комичность сложившейся ситуации, доля веры Дианиным словам присутствует — пиздёж авторитет кожей ощущает, а размалёванная хоть и язвит, но говорит правду. Либо настолько сильно верит в свои слова, что его, как ребёнка, вокруг пальца обводит.       — Ну, она в медицинском учится сейчас, на третьем курсе, вроде. — Медсестричка, значит. — Живёт в общежитии, которое на 60 лет Октября. — Раъездовская, что ли? — А. Еще дядя мой, который мамин брат, кафе открывал. Я, правда, не знаю, в каком точно году, но оно у него точно было.       Зашевелились ли кудрявые волосы на мужской голове?       Нет.       Информация не то чтобы общедоступная, просто её запросто можно подбить под кого угодно. У них этих медсестёр, живущих в общежитии, дохера и больше. Наверняка и Наташ там человек тридцать наберётся. А вот факт о родственнике можно и по тихой проверить: достаточно Жёлтого напрямую о сестрёнке спросить. Из недавно созданных бизнесов, только Вадим засветился со своим блядушником, стало быть, его племянница сейчас универсамовскому старшему харчи варит.       — Дядьку-то не Жёлтым кличут? — Суворовой уже дурно становится от всех этих кличек. Право слово, они на зоне, что ли?       — Вы именами вообще не пользуетесь? Вадим его зовут. Вадим Желтухин. — Мужчина кивает сам себе. Если абстрагироваться от всех известных законов физики и любой другой науки, вполне можно согласиться с Булычевским термином «Гостья из будущего». Только вот его, на пару с размалёванной, упекут, если они кому-то об этом скажут. Кащею хватает гуляющих по городу слухов — наркоман, алкаш, ещё и клеймо сумасшедшего прибавится в этой строке жизненной биографии — такая слава ему к чертям собачьим не сдалась.       — Значит так, Суворова Диана Владимировна, слушай и запоминай. Я дважды не повторяю.       Девичье тело крупно вздрагивает от сменившегося тона его голоса и тёмной тени, что легла на лицо, подчеркнув те самые черты, которые и со временем у Никиты не изменились: широкий лоб с глубокими длинными морщинами, — интересно, откуда они появились у двадцатипятилетнего парня, который, дай Бог, университет только закончил? — вечная эта его лёгкая щетина, которую он сбривал под ноль исключительно по праздникам, чем несусветно радовал маму; скулы, которым Диана, лет в четырнадцать, завидовала белой завистью, — Никита мог в отпуске поправиться хоть на десять килограммов, а впалые щеки, сука, никуда не исчезали, — и стоит только ему дернуть уголками губ, как покажется щербинка между верхними зубами. Перед ней совершенно точно Никита, которого она знала двадцать с лишним лет.       — Остановимся на максимально тупой версии. — Авторитет сам не верит в то, что говорит. — Кумекать надо, как тебя обратно запихнуть. — Крышка кастрюли начинает постукивать, а Суворова вспоминает о недо завтраке, который уже был испорчен, когда она только прикоснулась к посуде, а сейчас просто издавал окончательные предсмертные стоны. — Хер знает, сколько кумекать будем, поэтому заруби на своем напудренном носике — из хаты ни ногой. У меня нет времени носиться по районам и за хвостом твоим следить. Пацаны у нас не сахар, а ты — девка новая, заметят сразу.       — И чё теперь, на замок закрыться? У меня в институте полгода самообороны было. — Девичий визг наполняет небольшую кухоньку, эхом отражаясь от стен.              Левую щеку обжигает болью и саднить начинает после встречи с шершавой поверхностью стола, кисти больно выворачивают, а мужская грудь только сильнее вдавливает её в горизонтальную поверхность. Диана даже на миллиметр сдвинуться не может, брыкается, а мужчина даже не напрягается особо.       — Довыёбывалась? — Губы недовольно поджимаются, а Кащей только хмыкает, отпускает тонкие запястья, и отступает обратно к плите. Как ни в чем ни бывало, поворачивает наладом дышащий тумблер, выключая газ, и слегка принюхивается — утечка, что ли? Заебись будет, если они на воздух взлетят, сам-то он техникой не пользовался практически, откуда ему было знать. — Внимай, размалёванная, — к тебе даже приближаться никто не будет, ёбнут сзади по голове, а уши вместе с цацками оторвут.       Потирая пострадавшие участки тела, Суворова злобно зыркает в сторону широкой фигуры, что хладнокровно отпихивает горячую кастрюлю на соседнюю камфорку и пытается вилкой отодрать особо крупные куски соевого мяса от сковородки. Логика в Никитиных словах есть, конечно, как бы она не хотела этого признавать — наглядно показали, что на хую вертели и её, и её «уроки самообороны», а ведь она могла бы и предположить от него нечто подобное. Но сидеть затворницей в этом клоповнике и свет только через заляпанное окно видеть… Реально ведь кукухой поедет такими темпами. А ещё стопы буквально чешутся от желания пройтись по улицам и сравнить, насколько сильно город изменился.       Раз есть молодой Костылёв…       Значит, где-то есть и молодой Суворов.       — Никит…       — Кащей. — Со звоном, наполненные тарелки прилетают на стол: с её талантами им даже философский камень не поможет, нужно срочно что-то делать, пока они померли голодной смертью. — Никаких имён. Нигде. Даже здесь.       Хотелось ли универсамовскому расспросить что-то о будущем?       Спиздит, если скажет, что нет.       Но информации о том, что он не просто выжил, а еще и прекрасно устроил свою задницу, в кожаном кресле и теплом кабинете, тоже более чем достаточно. Мелким пацаном он читал про «эффект бабочки», лучше не рисковать. Девушке абсолютно не нравится история со всеми этими блатными кликухами, слишком всё тюремным шлейфом отдает. Догадывалась, что дядя с отчимом знакомы были, но чтобы прям вот так. Природное любопытство и профессиональная чуйка образовали взрывоопасный симбиоз — она не просто так оказалась в этом чане с говном, нужно использовать возможности по максимуму.       — Сказочно, однако. — Прикасаться к собственноручно приготовленной еде совершенно не хочется, особенно после того, как скривился мужчина, отправив одну только ложку себе в рот. А может, это его от её слов так перекосило, не разберёшь ведь, а спросишь — не ответит. — Инструктаж продолжишь?       — Из квартиры не выходишь, лишний раз в окнах не мелькаешь, телефон не снимаешь. Дверь, когда меня нет, не открываешь. Шмотки я тебе принесу.       И на том спасибо.       Диана незаметно накрывает рукой свою связку ключей и, скосив глаза в сторону мужчины, аккуратно роняет их в выдвинутый ящик. Не на ту напал, Кащей, она его наёбывать ещё в шестом классе научилась. Ничего не случится, если она по району пройдётся. Никита опять взгляд на окно бросает, что он там всё высматривает?!       — А правда, что у вас здесь группировок куча?       — Ну, есть такое. — Проще рассказать всё девчонке, ужаса навести, авось, не высунется никуда. — Пацанов перед домом видишь? Универсамовские, местные. В большинстве, шпана одна, но есть и постарше. — Диана с интересом выглядывает из-за застиранной занавески, пока Костылёв опять её изучает, наконец-то улавливая схожесть с афганцем. Наталью он, конечно, не видел ещё, но вот характер девка точно от своего безбашеного папки унаследовала. — Со стороны Волги — Чайники, тоже школота одна. Со стороны центра — Хади Такташ, там уже по-агрессивнее. Недавно из ДК трёх баб увели, и выебаными в гаражах бросили. Продолжать?       Внезапная догадка заставляет Диану уставиться на расслабленного мужчину.       — Получается, ты тоже группировщик. — Ухмыляется неестественно, а в её головушке уложиться никак не может.       Одно дело догадываться, что отчим был замешан в чем-то криминальном, — оттого Юнусович на него волком и смотрел при редких встречах, — и совсем другое — осознать это на полную катушку. И мать же наверняка в курсе была! Кажется, она нащупала нужную ниточку в этом перекрученном клубке. Группировщик, плюсом наколки, жаргон и бранные словечки. Как дядя допустил, чтобы мама связалась с сидельцем?!       — Не знала. — Констатирует.       Кащея сей факт из колеи немного выбил, так-то он не стесняется своего положения в обществе, скорее, даже гордится. Мало кто может похвастаться подобным жизненным опытом в неполные двадцать шесть. И сколько раз он уже видел на лицах вот таких же размалёванных матрёшек неприкрытый ужас, когда те понимали, в чьи лапы угодили. Одна ночка с харизматичным мужчиной запросто может стоить жизни: прознает кто, что она авторитету отдалась, а тот её нахер послал с последующими отношениями — заплюют; загнобят, и единственным шансом на спасение станет петля.       Никита приготовился в очередной раз встретиться с этой же маской страха, придумал несколько забавных комментариев, чтобы разрядить обстановку и продолжить думать, как эту недо-Элли из Канзаса обратно в родные пенаты вернуть, но девчонка удивляет.       Смотрит на него своими яркими глазищами, хмурится, запуская в красивой голове мыслительные процессы, и внезапно пялится в окно, высматривая носящихся по коробке пацанов. Костылёв, изредка фантазируя о далёком будущем, в котором он, дай Бог, живым окажется, и сам подумывал насильно забыть обо всём произошедшем с Кащеем, уничтожить его и всё с ним связанное, когда придёт время, чтобы жизнь свою устроить. По-видимому, получилось, раз даже жениться на пузатой девке решился, — посмотреть бы на эту Наташку, интересно же.       — Мне нужны какие-то вещи. — Универсамовский хмыкает. Ещё бы, размалёванная — кукла видная, нарядная, наверняка привыкшая жить на широкую ногу и сосать во рту золотую ложку. Негоже такой цаце его, даже самые приличные, вещи на себе таскать. Да, и как-то… неудобно…       Это она сейчас его года на три помладше, а по факту он ей в бати годится, — собственно, им он документально ей и является, если память не изменяет.       Правду говорят, если не хочешь окончательно поехать крышей — подстройся под ситуации. Ну, а подстраиваться Кащей еще в тюрячке научился, без этого там никуда. Ты либо, стиснув зубы, терпишь шутки старших и с ними за одним столом сидишь, либо роль местного петуха играешь, не вставая с колено-локтевой. Фу, блять, мерзко.       — Организуем, чё. Заодно какой-нибудь журнал для кухарок тебе притараню, твою стряпню даже псине жалко отдавать, скопытится, бедная.       — Я с тобой пойду. — Для большей уверенности, Диана встаёт, нависая над закурившим мужчиной, и руки в бока упирает, опять вызывая усмешку. — Либо в окно орать буду, что ты меня здесь запер. — Никита только плечами пожимает, спорить с Суворовой всё равно бесполезно, так она хоть под его личным присмотром будет, не выкинет ничего, за что потом их обоих на Волково отправят. — И ещё.       — Удиви.       — Ты найдёшь для меня Владимира Суворова.       Отец как раз с Афганистана должен был вернуться. Чем не шанс? Менять ход истории она не будет, мало ли чего, зато можно понять, как выстраивать в своём времени систему его освобождения с баснословной суммой компенсации — это малое, что дочь может для него сделать.       — Я не ищейка. — В голубых глазах мелькает стальной блеск. Ух, какая боевая! — Не знаком с такими, но, так и быть, поспрашиваю.       Размалёванная хочет с папкой познакомиться — Кащей организует, хоть в течение часа, но для начала надо покумекать, как сие знакомство против Адидаса использовать. Избавиться окончательно, воспользовавшись знаниями этой самой Дианы.       Подкинет, например, Жёлтому слушок, что универсамовский не по понятиям с его сестрёнкой обходится; что развращает бедную овечку, всем рассказывая, какая она блядушница, соответственно, на авторитет Дома быта на районе посягает. Главное параллельно самому Кащею противоположное толковать, мол: Суворов — пиздабол, каких свет не видывал. Ну, ходит он с Желтухиной и ходит, а та его динамит, подрывая шаткое самолюбие, вот универсамовский и петушится, надеясь репутацию девушки в отместку попортить.       Воевать с врагом нужно его же оружием, раз по-другому не получается.       Раз Кащей в Универсаме наркоманом и алкоголиком считается, — пусть и правда в этих словах тоже присутствует, — то быть Вовочке треплом.       Как только входная дверь за, всё ещё пошатывающемся от вязкой и тягучей боли в боку, Костылёвым закрывается, девушка подскакивает к ящику, вытаскивая припрятанную связку ключей. Не на ту Никита напал, по крайней мере — молодой Никита. Это по прошествии лет и целой кучи историй, куда любила вляпываться падчерица, он мог с точностью шахматиста рассчитать следующий её шаг, а молодая копия данный навык пока не выработала. Суворовой же ничего не стоит предугадать все его последующие действия, даже узнав о некоторых, крайне стрёмных, фактах его биографии.       Да уж, история подбросила мыслей для размышления.       Голубые глаза внимательно исследуют заметённые утренним снегом улицы. Вон Кащей из подъезда вываливается, натягивая на голову ужасную меховую шапку, — может, когда-то она и имела надлежащее состояние, но сейчас походила на пожёванную лошадью проссанную тряпку; как только в подобном на улицу выходить не совестно? — и движется в сторону красного драндулета.       Ой, а эта проржавевшая «птичка» русоволосой знакома. Отчим со старым товарищем, прошедшим чуть ли не афганскую войну, расставаться не хотел ни под каким предлогом. Каждое воскресенье начинал в гараже, копошась под капотом, Дианку мелкую с собой брал, видя горящие глаза каждый раз, стоило только за руль посадить и дать рычаги подергать. Пару раз Суворова, будучи уже в подростковом возрасте, в тихую снимала длинный ржавый ключ от гаража со связки, пробиралась в исконно-мужские владения и на всю ночь угоняла старенький автомобиль. А дальше были и гонки с ДПС, которые, по понятным причинам, закончились проигрышем молодого поколения, и выяснение личности, и полноценный нагоняй с конфискацией украденных ключей.       Мужчина плюхается на сиденье с такой силой, что она даже из окна видит подлетевшую из всех щелей пыль. Нужно дождаться, пока Костылёв скроется за углом, вот тогда и можно рискнуть высунуть нос из этого подобия тюрячки. Право слово, неужели он скучает по зоновским харчам и решетчатому вайбу? Хотя, он, наверное, и слова-то такого не знает — уголки губ дёргаются в ухмылке, — теперь главное суметь, среди изобилия пацаньячих лиц, найти одно единственное, с той самой фотографии, приколотой к обоям обыкновенными иголками.       Да, Никита пообещал помочь, но это его «поспрашиваю»…       Девушка даже на секунду не верила мужским словам, особенно выданным настолько быстро после озвученной просьбы. Что-то здесь не чисто. Извилины в мозгу закрутились с бешеной скоростью: Никита, — «Кащей!», — жил на этом адресе всю жизнь, до женитьбы на блондинке и их переезда на окраину города в частный дом к родителям Натальи, и только потом, когда подросла Диана, когда молодая мать закончила учёбу, а её супруг нашел денежную нишу, они вернулись обратно на родной для обоих взрослых людей район. Почему пустовала однушка на Партизанской, она не знала, но исключительно предполагала, что истинная причина кроется именно в маме.       Уезжала Рудакова быстро, глубоко беременная, освистанная и оплёванная большинством соседей, молодой девчонкой без будущего и настоящего. А потом внезапно вернулась к началу учебного года, после окончания занятий садясь в машину к брату, и стойко терпела вываливающееся на голову дерьмо.       Кажется, именно тогда она с Никитой познакомилась.       Биологический отец жил на этом же районе, а дядя учился в местной школе. Советская Казань — это место, где каждый друг про друга всё знает, и если еще можно было поверить, что Никита с Натальей просто-напросто друг друга игнорировали до поры до времени, то невозможно представить, чтобы два мужика, практически одного возраста, не пересекались друг с другом. Хотя бы на улице.       Кащей в открытую ей напиздел, так с чего бы это Диана должна прислушиваться к его советам? Достаточно добраться до квартиры бабушки и дедушки, понять — вернулся ли папа с Афганистана, а дальше уже действовать по ситуации.       Суворова оглядывает своё отражение в зеркале, находя его вполне себе сносным, — но только для её времени, никак не для этого, — посильнее запахивает темную шубку и впихивает ключ в замочную скважину. Ах, Никита-Никита, нужно было её дополнительно на цепь сажать, может быть, и удержал бы.       …Быстрый стук каблучков по обледенелым тропинкам, быстрые выдохи в сложенные около рта ладошки, и шальной взгляд, запоминающий каждый миллиметр улицы. Мама дорогая, как она ночью не поняла, что мир вокруг неё изменился до неузнаваемости. Цветастые яркие экраны с рекламой сменились на выгоревшие, от яркого солнца, плакаты, нарисованные, вероятнее всего, от руки. Люди, спокойно прогуливающиеся по улице, никуда не спешили, позволяли себе постоять и поточить лясы с каким-нибудь знакомым. Дети резвились на площадках, перекрикивались с друзьями, которых родители, из-за плохого поведения, не отпустили дышать воздухом. Для них жизнь шла в привычном темпе, своим чередом, никто даже не догадывался, что через несколько лет рухнет абсолютно всё. Внимания её скромная персона привлекает немало, и на лице отражается неподдельный страх за свою шкурку. Женское население поглядывает неодобрительно, оттаскивая своих мужиков куда придется, лишь бы не пялили на длинные оголённые лодыжки. Только непривыкшая ко всему этому Диана, продолжала топать в, одному Богу известному, направлении, ориентируясь исключительно по знаниям прошлого, которое для неё — настоящее. Шугается любого автомобиля, проезжающего рядом, опасаясь увидеть на любом из сидений знакомую щербатую рожу, благо, сих здесь довольно мало, а красный ИЖ довольно приметный.       Перейти дорогу, повернуть направо.       Потом обогнуть коробку и подобие трансформаторной будки, из которой доносится взрывной мальчишечий смех, и до продуктового.       Чем ближе Диана подходила к нетипичной советской постройке, в лице многоэтажного дома, — сталинками их, вроде, называют, — тем больше убеждалась, что в своих доводах насчёт Костылёва была права. Он даже не собирался удовлетворять девичьи хотелки. Стойко выдерживая взгляд тучной женщины, что, покачиваясь из стороны в сторону, пёрла домой несколько авосек с продуктами, Суворова уже подходит к нужному ей подъезду, как неосознанно цепляет боковым зрением до ужаса знакомый силуэт, с которым та самая тётка завела разговор.       Низкорослый, в ярко-синей куртке. Вытянутая шапка, едва держащаяся на бритой макушке, и побитое лицо.       Голубые глаза распахиваются, приобретая размер пятирублевых монет, а слух невольно напрягается, желая услышать, каким именно именем к нему обратятся.       Такого просто-напросто не бывает, и если появление Кащея можно было списать на разыгравшуюся фантазию, то не изменившееся, даже спустя двадцать лет, лицо дяди не спутаешь ни с кем.       Марат.       Это со стопроцентной вероятностью Марат Кириллович Суворов, одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года рождения. Адвокат с великолепной юридической хваткой, беспринципностью, и маниакальной любовью к вот таким оверсайз-курткам. И чтобы обязательно не застёгивалась, а цеплялась за каждый мало-мальски острый куст. Издалека не слышно, о чем конкретно они разговаривают, но по общим фразам можно сложить мнение, что женщина — школьная учительница.       В голове кашица, но девушка продолжает стоять около подъезда, максимально привлекая к себе ненужное внимание, и пялит, не отрываясь, в сторону родственника. И вот, паренёк это замечает, хмуро сводит на переносице темные широкие брови, недовольно и воровато оглядывается по сторонам, присматриваясь, нет ли никого ещё такого же, по-наглому любопытного.       — Флюра Габдулловна, мне это… Идти надо. — Суворова бросает извинения какому-то мужику, для которого стала преградой к выходу, залетает в подъезд, тут же поднимаясь на второй этаж и припадает к окошку. То ли Диана встала настолько удобно, что подросток не заметил и решил, что странная девчонка наконец-то отправилась по своим важным делам; то ли всерьёз считал себя неуловимым.       Стоит только учительнице отвернуться и пройти пару метров за угол, как подросток тут же подлетает и толкает её в спину, попутно срывая с головы песцовую меховую шапку. Язык приклеивается к нёбу, а сердце будто пару ударов пропускает. Это не обычная детская шалость, не снежок или харчок в спину ненавистной преподавательнице, это полноценная кража, которую, чтобы списать на мелкое хулиганство, нужно очень долго и упорно стараться. Диана со знанием дела говорит, а учитывая ситуацию с уголовным кодексом в восемьдесят девятом — за только что совершённое, Марату грозит от трёх до пяти лет в колонии общего режима.       Это тебе не жвачку из супермаркета свистнуть, и не у ребёнка конфету отобрать. Дядя, всю жизнь поучавший и наставляющий племянницу на путь истинный, и вполне себе законный, оказывается, сам бесоёбил будь здоров. Идти сейчас и лишний раз светиться перед Суворовым — не лучшая затея, он сто процентов запомнил странную фифу в нетипичной одёжке — тут Костылёв был прав, как бы не хотелось сей факт признавать. Нужно вернуться обратно и, желательно, при этом не отыскать на свой хвост лишние приключения, переварить новую информацию, а после уже решить, что делать дальше.       Диана высовывает голову на улицу, крутя ею из стороны в сторону и проверяя наличие знакомых и одновременно незнакомых рож. Мелкими перебежками двигается по максимально безлюдным подворотням в сторону Кащеевой квартиры и за мгновение принимает решение обойти пятиэтажку не по центральной улице, где она, словно на ладони, а вдоль коробки, на которую утром из окна четвертого этажа смотрела. Сейчас день, группировщиков там быть не должно: учатся же они где-то в конце концов, в школе там, в техникумах, в университетах, — не всё время балду пинают.       Каблуки летних туфель проваливаются в снег. Первым делом нужно вытребовать у Костылёва подходящую погоде обувь, а то реально, будто с трассы сошла. Суворова продрогла до костей, и уже предвкушает, как сейчас насладиться разогретым чаем, проигнорированным Никитой утром. Оставалось только надеяться, что мужчине хватит мозгов притащить хотя бы что-то из продуктов к вечеру. Желательно бы то, что в микроволновку сунул, нагрел, и употребил. В очередной раз подвернув ногу и обматерив обленившихся дворников, девушка хватается рукой за побитый деревянный бортик и семимильными шагами пытается обойти обледеневшую тропинку через сугроб.       Ну, вот она и предприняла попытку устроить себе встречу с отцом. Первая, как водится, комом. А что дальше-то? Для чего все эти свисто-пляски со временем, со всякими перемещениями, почему именно она?       «Что за блядство?!»       Стоило только доползти до окраины бортика, как тут же рефлексы срабатывают: колени подгибаются, больно врезаясь в замерзший сугроб. Свист, мужские громкие крики, перебивающиеся смехом, и звуки падающих на землю снежков. Невысокие фигуры пихают друг друга, активно забирают рыхлый снег, пихая друг другу за шиворот. Диана могла бы пройти мимо, запросто проигнорировав молодых людей, ей не привыкать, если бы…       Если бы не внезапно обострившаяся чуйка.       Парни явно пройдут мимо неё с другой стороны поля, нужно просто лишние пару минут поморозить голую кожу ног. Знала она таких, стоит только маякнуть в поле зрения, как начнутся тупые вопросы: «Слышь, а твоей маме зять не нужен?». Нет, не нужен. Ни сейчас, ни через пять, ни через десять лет. У Суворовой, какой бы разгульный образ жизни она по выходным не вела, на ближайшие парочку десятков лет на первом месте стойко держала оборону карьера. Хотелось заткнуть рот всем профессорам, усиленно внушающим студенткам, что их место дома возле плиты, с поварёшкой в руках.       Всё это — укоренившиеся пережитки прошлого, которые никак не хотели покидать страну в двадцать первом веке.       Во рту возникает невольное слюноотделение, когда до обоняния внезапно долетают сладкие нотки раскуренного табака. Ей срочно нужна пачка каких-нибудь ядрёных сигарет, интересно, в карманах шубы случайно не завалялось парочки монет? Рубли же, вроде, не менялись, только бумажки — по нынешним меркам её кошелек миллионами наполнен. Особенно, если удастся доллары из кошелька поменять. Слишком сильно задумавшись о бессилии человека перед вредными привычками, Суворова упускает момент, когда пацаны перемахивают через ограждения, принимаясь шуточно мутузить друг друга уже внутри коробки.       Просчиталась.       Молодые люди упорно продолжают приближаться к её укрытию, по видимому, решив срезать пути обхода с одной улицы на другую. Когда её такую приметную увидят, наверняка возникнут вопросы, какого, собственно, хера она решила ныкаться, будто крыса.       «Универсамовские, местные. Шпана одна, но есть и постарше…»       Вряд ли они захотят марать руки о девчонку, тем более ту, которую раньше на районе не видели, а вот серёжки с ушей поснимать — вполне себе. Сама же видела, как Марат, при свете дня, на оживленной улице, с женщины шапку сдёрнул, не заботясь о случайных свидетелях. Диана прекрасно помнила главное правило интеллигентного разумного современного человека: «Если разговоры не помогают, а драка неизбежна — бить хлебало надо первым». И это бы сработало, будь у неё в руках баллончик, а вместо трёх мужских голов, переживающих разгар пубертатного возраста, один какой-нибудь хлипенький прыщавый чепушила, возомнивший себя серийным маньяком-насильником, но тут нужно головой думать, как лишних проблем не хапануть в первый же день.       Пальцы судорожно стаскивают со ступни намертво примёрзшую туфлю, пока зрачок следит за расстоянием, оставшимся до столкновения двух разных вселенных. Рвано выдохнув, будто перед употреблением рюмки ледяной водки, со всей силы заряжает каблуком о какую-то ледышку, выворачивая его в обратную сторону.       Щёлк.       Диана наигранно вскрикивает, всплескивая руками, и плюхается на задницу, попутно пониже опуская край юбки. Отточенным, за многолетние годы, навыком выпускает из глаз слёзы, скуля побитой собакой и потирая якобы ноющую лодыжку.       «Чтоб тебя!» — Молодые люди замирают, как вкопанные, а Диана продолжает строить гримасу боли и старательно делает вид, что она реально шла по своим важным делам, а местные группировщики её просто-напросто не заметили. В глаза долбились, не иначе.       — Э. Помочь? — Поднимая заплаканный олений взгляд, она тут же натыкается на пристальные исследующие глаза, как будто бы знакомые уже. Парнишка, лет двадцати максимум, из-под распахнутой куртки выглядывает застиранный свитер, — один в один, как у Костылёва утром; инкубаторские, блять, — и выбивающиеся из-под смешной шапки темные вьющиеся волосы. Диана стопроцентную гарантию дать готова, что уже видела его: может, на фотографиях где, может, очередной дружок из окружения отчима.       — Каблук. — В подтверждение своим словам словам, русоволосая приподнимает руку, демонстрируя поломанную обувь. Жалко их, первая покупка на самолично заработанные, как-никак. — Сломался. Дороги тут у вас, конечно… — Выдавливает миролюбивую заискивающую улыбку, моментально переключаясь на роль туповатой недалекой девочки. — Дырявые.       — Так кто же в туфлях зимой щеголяет? — Парень ухмыляется, засовывая руки в карман, но взгляда от неё не уводит. Склоняет голову к плечу, становясь похожим на задумавшегося щенка, снизу вверх глядя на девицу. — Удобно?       — А ты помоги.       Его товарищи переглянулись и тут же заржали в голос, а перед Дианой выросла вытянутая мужская рука, в которую тут же легла женская. Ледяные пальцы попадают в плен теплой широкой ладони, принимаясь отогреваться, а парнишка уже тянет её наверх, помогая подняться. Правда, стоять ей приходиться, как цапля, подогнув под себя ногу. Тут появляется ощущение липкости по всему телу — все трое изучают случайно повстречавшуюся, перебирая в голове всех местных баб.       — Как зовут? — Тот, что повыше, с гладко-выбритой головой, — девушка, при желании, благодаря его лысине, утром накраситься сможет, — немым жестом просит дать ему поврежденный предмет её гардероба и со знанием дела осматривает отвалившийся каблук. Да уж, даже если до ремонта на соседнюю улицу добежать, вряд ли починят — у сапожника нет гвоздиков такого размера, тоньше спички.       — Ну, Диана.       — Где живешь, ну-Диана? Тут глушняк. — Опа, попадос. Какой адрес называть? Не к Никите же вести — по любому они все друг друга знают, а к общему решению, кем представить девчонку, они не пришли.       Неконтролируемая эмоция непонимания, видимо, все-таки промелькнула на девичьем лице, отчего пацаны напряглись, но расценили это скорее, как боязнь перед незнакомыми личностями.       — Да не дрейфь, не обидим. Просто сменку принесём. — Картавит забавно, замечая, что товарищ так и продолжает девку за руку поддерживать, строя из себя заправского джентльмена. Вот так всегда, блять. Еще ни коня, ни воза, а универсамовский уже распетушил хвост перед симпатичной особой. — Ну, или Турбо доставку прямо до двери организует, покатает на ручках. Да, Турбо?       — Завались. — Суворова хмыкает с вспыхнувших ушей, еще немного и из них пар повалит. И опять кликухи — значит, точно группировщики. Точка опоры исчезает внезапно, а этот Турбо поглубже руки в карман запихивает, видимо, чтобы соблазна не было опять свои клешни к ней протянуть.       — Я… — Мозг усиленно генерирует самые безопасные варианты фраз. — Я не местная.       — Из Москвы, что ли? — Как будто бы небрежно интересуется картавый.       — Да, утренним поездом, вот, приехала. Брат встретить обещал, я ждала-ждала на вокзале, решила в итоге сама добраться. Похоже, потерялась. — Насколько правдоподобно весь этот несвязный бред звучит, она решит потом. Главное — ничем не выдать своих современческих замашек и не угодить, в лучшем случае, в психушку, — оттуда её Никита достать не сумеет, по крайней мере, этот — точно; вероятнее всего, вообще не предпримет ни единой попытки.       — Чепушила твой брат, получается. Не по-пацански поступил. — Кровь постепенно отливает от поджатой ноги и та затекает. Нужно побыстрее сворачиваться и топать в сторону временного пристанища, желательно — без сопровождения конвоиров. Добежит уж босиком, тут метров двести осталось, зря она, что ли закалялась по утрам? — Улицу хоть знаешь?       — Да. Партизанская, дом тридцать четыре. — Горит сарай, гори и хата! Костылёв найдёт, что сказать. Вообще, это он виноват — согласился бы девушку с собой изначально взять, она бы не сбежала, и не попала бы в мелкую неприятность.       — Наша. Соседний дом вон. — Она и без этого Турбо знает, что дом соседний. — Тогда тем более не ссы, своя получаешься, а своим помогать надо. Брата как зовут? Найдём, поговорим — поясним, что девушек нельзя одних на вокзалах бросать. Каблуки сломаться могут.       Что-то Суворовой подсказывает, что диалог этот рискует пройти далеко не устной форме, а Никита только утром кровью истекал, и наверняка сейчас далеко не приятные ощущения в порезанном боку испытывает. Чёрт знает, какие у этих группировщиков тут порядки. Если его отпинают по её же вине — он лисий хвост, выглядывающий из-под юбки, без наркоза оторвёт. Даже находясь при смерти.       — Никита. Костылёв Никита. — Парни резко в лице меняются, передёргивают плечами, смотря друг на друга — испуганным? — взглядом. День, однако, перестаёт быть томным.       Немые переглядки раздражают — они же, вроде, помочь ей собирались? Ну, так пусть помогают, тимуровцы недоделанные, а не стоят и яйца через карманы чешут. Она, так-то, околела ещё минут тридцать назад, ещё до того, как из себя корову на коньках корчила, а сейчас уже просто заебалась. Диана выжидающе складывает руки на груди — просто так молодые парни бы не замолчали, устроив ментальные диалоги.       — «Костылёв» это, типо, Кащей, что ли? — Всё это время молчавший третий пацан явно интеллектом не обременён. Оттого, картавый с Турбо, на него, словно на идиота, посмотрели и недовольно губы поджали. Теперь в сторону девицы ни один из них не смотрел: язык у бабы длинный, если скажет братцу, что тут про него сказано было — одними пиздюлями они не отделаются. Голубые глаза прищуриваются, считывая безэмоциональные лица.       — Сиплый, ты метнись кабанчиком до дома, рядом же живёшь. Свистни у мамки сапоги какие погонять. — От греха подальше отсылают, чтобы ещё чего тупоголовый баран не учудил. — А мы тебя, вон, на лавочке подождём.       Русоволосая взвизгнуть не успевает, как Турбо, не церемонясь, под коленки её подхватывает, как мешок, право слово. Не ёбнулся бы, главное, вместе с ней, а так она ему простит внезапный физический контакт. Парень держит настолько крепко, как будто она и не весит ничего, хотя добротный полтинник с пяти киллограмовым хвостиком точно на себе носит. Лысый парень хмыкает, как-то по особому ухмыляется, подмигивая девчонке.       — Слышь, Валера, ты там особо героя из себя не строй, а то мало ли. Кащей может и не оценить. — «Валера, значит». Всё-таки человеческие имена у этих отморозков присутствуют. — Мадам Диана, как вас нелёгкая из Москвы к нам-то занесла?       — По работе. — Мужская бровь изгибается, а Суворова рвано выдыхает, когда её носильщик поскальзывается, но с грацией кошки удерживает их от встречи с обледенелым асфальтом. Не подрассчитал малясь силы, далековато скамейка, а ноша явно не по плечу. — Точнее, по учёбе, на практику сюда определили.       — Таки вы у нас деловая получается. — Уголки пухлых губ едва приподнимаются, а её уже усаживают на лавочку, предварительно смахнув тонкий слой наметёного снега. — Зима. — Картавый приветственно кивает. Выуживает из кармана пачку сигарет, на которую Диана реагирует более чем эмоционально: глазами мультипликационного кота смотрит на никотиновые палочки, мечтая первый раз за день хорошенько потравить легкие. — Можно просто — Вахит.       — Приятно познакомиться. — Протягивает ей пачку, предлагая угоститься. От столь радушного приема её скромной персоны, становится не по себе. Они перед ней, определённо, выслуживаются, но только для чего, а главное — почему? Перед товарищем покрасоваться или просто впечатление произвести?       Турбо ненавязчиво кивком головы отзывает Вахита в сторону, что-то говорит приглушённым голосом, исследуя глазами улицу. Ждёт Сиплого с затребованными сапогами, чтобы поскорее от Кащеевой родственницы избавиться.       Странно, что они раньше об этой Диане не слышали, в обыкновении пацаны сразу о своих сёстрах/племянницах/матрёшках, — нужное подчеркнуть синей пастой, — заявляли, чтобы, не дай Бог, те в передрягу какую не попали. Хотя, слышал же, девка эта из Москвы, так если в столице живёт и сюда носу не кажет, для чего такому человеку, как Кащей, в принципе о своей семье рассказывать?       Разве Валера распространяется об отце-алкоголике и матери-шалаве? Нет. Наоборот всячески старается укрыть сей факт огромным темным покрывалом: бывает, на улице встретятся — он рожу в другую сторону отвернёт и притихнет, лишь бы не окликнули; даже хорошо, что у него младшеньких не водилось — пришлось бы домой хотя бы иногда ночевать приходить, а не перебиваться редким сном то в качалке на матах, то у Вахита в комнатушке на продавленом матрасе, кинутом на пол.       Но Зималетдинов его полёт мысли останавливает, задумчиво крутит между пальцами бычок и внезапно ухмыляется, припомнив занимательный факт из биографии универсамовского старшака.       — Сестрица Кащеева, значит. — Диана сглатывает плотный ком в горле, появившийся из ниоткуда. Запыхавшийся Сиплый скидывает перед ней пожратые временем и молью сапоги, и что-то подсказывает, что теперь рот свой открывать нельзя. У Никиты все еще есть призрачный шанс вытащить хотя бы её бездыханное тело, если вдруг её сейчас примут за пиздаболку и рыскающую по чужой территории крысу.       О времена, о нравы!       Диане никогда этого полностью не понять.       — Пошли, проводим до братца. — Упаси Боже, её душу грешную.       … «Кащей!»       Кудрявый мужчина вопросительно изгибает бровь, продолжая потягивать, из стеклянной бутылки, обжигающую стенки желудка жидкость, и подставлять кадык под мокрые похотливые поцелуи местной давалки. Если сейчас они рискнут нарушить его покой и постучать в дверь тренерской — он снесёт каждому его пустую черепушку. Только-только он начал забывать о тянущей боли — нет, авторитет таки отыщет того бессмертного чайника, который по тупости с ножом решил на него в разгар замеса лезть; долго пинать будет, долго и ногами, — в боку и разрывающемся, от бессчётного количества мыслей, мозге, простреливала боль. Природная чуйка подсказывала, что с утренней гостьей он хлебнёт столько горя, сколько ему не приносил ни один из братьев Суворовых, как бы те ни старались довести его до смирительной рубашки.       Размалёванная — лицо на районе новое. Долго удерживать молодую девчонку в четырёх стенах не получится, стоит только выйти за границу подъезда, как тут же десятки глаз пацанов с шатким гормональным фоном начнут прямо на улице нагибать в разных позах. Костылёву и всем уже сформировавшимся, как физически, так и психически, мужикам смотреть на этих гормональных маньяков было забавно.       Но даже находись он рядом с девкой большую часть времени, от ненужных вопросов и пересудов их не убережёшь. Да, никто не рискнёт в открытую к ней подходить, караулить, и со спины нападать в надежде навариться, — по крайней мере, от скорлупы обезопасит, — а вот с более уважаемыми проблемы так легко не решаются. У универсамовского врагов не то чтобы предостаточно… Рук всех его возрастов не хватит пересчитать, сколько их на самом деле!       Кому по зелёности дорогу перешёл, когда только пришел в группировку.       У кого бабу увёл, а жениться — не женился.       Некоторых его щербатая рожа кумарила исключительно из-за контроля сразу трёх центральных улиц города. Да и вёл он себя, мягко говоря, «бывало». Поднявшись из дерьма на высшую ступень районной иерархии, Никита становился красной тряпкой для таких быков, как Адидас или Жёлтый. Выросшие в приличных семьях, поглощающие книжки, пока мать жопу после горшка подтирала, спортсмены и активисты, свернувшие не на ту дорожку из-за тяжёлого для страны времени. Что Вова, что Вадим, идеально вживались в роль наставников для малолетних спиногрызов, решивших помеситься за кусок бетона.       А Кащей… Кащей из тех, кто за этими белыми и пушистыми мудаками мусор выносит. Плевать, что большинство пацанов на улице, откровенно говоря, выходцы из неблагополучных семей; плевать, что Суворов никогда не поймёт, какого это: неделю на пайке из чёрствого сухаря и колодезной воды жить, — зато он речи красивые толкать умеет.       Так и что с того? Никита тоже умеет — научился, когда от данного навыка стала жизнь зависеть. Иногда такую херь заплетающимся пьяным языком ввернёт, что у самого волосы на голове шевелиться начинают от воодушевления.       Детский дом и тюрьма стали неплохим таким фундаментом для его богатейшего жизненного опыта, которому богатенькие пацаны, может, и завидовали, но прожить подобное сами не желали. Кто в здравом уме захочет отправиться в Казахстан пятилетку мотать за спизженную шапку?       Костылёву тогда только семнадцать стукнуло, из детского дома неуправляемого пацана выперли и перекрестились, квартиру ещё от государства выдать не успели, а товарищи — групировщики — вовсю зарабатывали сбытом наворованных товаров. Вот и Кащей решил подзаработать лишнюю портянку: выследил бабу хорошо одетую, приценил и цацки дорогие, и шапку светлую, песцовую, и полушубок норковый. Юношеский максимализм сыграл с ним херовую шутку.       Никита решил забрать всё и сразу. И забрал, вдарив камнем по затылку.       Сбыть только не успел, взяли его со злосчастной шапкой прямо около комиссионки — продавщица, сука старая, сдала, когда ментовские крысы к стенке прижали. Кто же знал, что баба та женой местного политрука окажется, тот чуть ли не до Москвы дошел, жаждя наказать вора.       И, вместо законного года, — максимум двух, с учетом причиненного физического вреда, — отправили малолетнего преступника пятилетку мотать.       Танька хитро улыбается, расстёгивая ремень и тут же берясь за ширинку, а мужчина прикрывает глаза, игнорируя оклики со стороны спортивного зала. Плевать на то, что было когда-то там в прошлом, всё равно ничего не поправишь и не изменишь, а сейчас можно наслаждаться и пожинать плоды своих трудов. Местная ебучка послушно на мужских коленках пристраивается, позволяя жестко сжимать бока и грудь.       — Кащей. — Сдавленный рык раздражения срывается с губ, а девичьи глазки недовольно сверкают от понимания, что сегодня в объятиях авторитета погреться не получится, по крайней мере, в ближайшее время. — Кащей, тут на улице…       — Хуюлице. Турбо, ты русский язык понимаешь? Что неясного в словах «Не трогать, блять, меня»?!       Мужчина с ноги выбивает дверь, вырывая с корнем петли, — давно нужно поменять, а тут и повод подвернулся, — так и замирает, сжимая пальцами собачку на ширинке. Насмешливый взгляд голубых глаз снизу вверх осматривает его, останавливаясь на лице, а у Никиты начинает нервно дергаться правый глаз. Он, что, резко стал на другом языке изъясняться? Что одной сказал — сидеть дома и не высовываться, что другим — забыть о его нахождении на базе, хотя бы на пару часов.       — Привет. — Суворова, уже успевшая рассмотреть всё убранство этого гадюшника, сложить простенький пример, исподлобья следила за сменяющимися мужскими эмоциями. Вот те номер, отчим — бывший уголовник, глава будущих таких же зэков, авторитет, ептить, с расстёгнутыми штанами.       — И тебе не хворать. — В принципе, Кащей нисколько не удивлен. С их последней встречи прошло от силы часа два, а Суворова опять перед ним, ещё и в компании универсамовских, которые, судя по всему, девчонку сюда и привели. А теперь стоят все трое, как в рот воды набрали, хотя по глазам видно крутящиеся вопросы. — Где взяли? — Зима с Турбо быстро переглянулись, а Кащей руки на груди сложил, ведя с девицей немой диалог, надеясь выяснить, что она им уже успела сказать, и как им не разойтись в показаниях. — На кой сюда привели?       — Ник… — Зубы насильно прикусывают кончик языка, не позволяя настоящему имени отчима сорваться с губ. Указания были от мужчины получены, а играть на струнах его нервной души — себе дороже. Может и не оценить искрометный юмор русоволосой. — Короче, я потерялась, пока с вокзала шла. — И смотрит ещё так пристально в зелёные глаза, чтобы точно дошло. — Ты так-то забрать меня должен был.       — Забрать? — Кивает. — Тебя?       Туговато Костылёв соображает, когда в его организме приличная доза алкоголя присутствует. А в том, что мужчина хорошенько вмазал перед тем, как устроить себе рандеву, она даже не сомневается. Стойкий запах спирта буквально въелся в кожу, доставая до обоняния даже на приличном расстоянии.       — Кащей, так чего? Реально сеструха твоя? — «Вот Вахит, вот спасибо». — стало чуть более понятно в какую сторону мыслить, но от этого не легче. — А то мы шли, и хуяк, считай, с неба свалилась.       Что-что, а сваливаться Суворова умеет отменно, без предупреждения, как Гитлер в сорок первом. Только проблема одна была с Дианиной легендой — Зималетдинов на пять лет младше Костылёва учился, в том же самом детском доме с уёбищным названием «Сказка» и прекрасно знал, что никаких сестёр у кудрявого и в помине не было.              Единственное, что, на данный момент, было козырем в Кащеевом рукаве — разный статус. Спрашивать с авторитета никто не станет, как и объяснения требовать, а вот от гуляющих слушков не спасёт. Впрочем, пусть пиздят, хоть фокус с его алкоголизма и черняшки сместиться в сторону.       — Ага, хобби такое. С небес падать.       Размалёванная, етить её за ногу, стоит и строит из себя овцу невинную, хлопает своими глазищами, переступая с ноги на ногу и посильнее шубу запахивает, чтобы край короткой юбки не так сильно пацанячье внимание привлекал. «Сестрица» на потасканную шалаву похожа, надо бы её, как человека нормального, одеть, раз в родственницы к нему набилась.       «Я даже спрашивать не буду, какого хера ты на улице делала».       Бульдожьей хваткой Кащей сжимает тонкое предплечье, волоком таща девицу из качалки подальше. Та только успевает ногами в сторону красного ижа переставлять, успевая мимолётно новым знакомым на прощанье махнуть. Исключительно в качестве жеста уважения, а Никита на это только цокает и недовольно губы поджимает, впрочем, как и универсамовские моментально делают вид, что потеряли всякий интерес к низкой девчонке, что за старшим плелась.       — Пацаны. — Низкорослая взбитая фигура крепко пожимает протянутые руки товарищей в приветствии и вытаскивает из-за уха помятую сигарету. — А это чё за матрёшка с Кащеем? Новая?       — Да, нет. — Турбо подставляет свою сигарету под уже зажжёную спичку, раскуривает и не заинтересованно провожает взглядом отъезжающий автомобиль, внутри которого старший уже голос повышать начал, пока эта Диана отвечала ему тем же, тыкая тонким наманикюреным пальчиком прямо в грудь. — Сеструха, вроде, на практику приехала.       Мутное грязное стекло не скрывает обиженно надувшихся губ, девушка отворачивается от водительского сиденья, снова поднимая глаза на курящую компанию.       — Слышь, Адидас, а что там с дальнобойщиками-то? Много поднять можно?

Длинные морщинистые пальцы отбивают незамысловатый ритм о поверхность стола, глаза внимательно следят за каждым движением стрелки, что продолжает свой путь в обратном направлении, а на колени ложиться тяжесть ластящейся собачьей морды.

Игра начинается…