Сулит мне новые удачи искусство кройки и шитья

С каждым днём узнавать себя в зеркале всё труднее. Мутное отражение предательски расплывается. Лидии приходится сфокусироваться, чтобы разобрать в бесформенном пятне своё собственное осунувшееся лицо. Слишком веснушчатое, слишком загорелое. Загар она до глубины души ненавидит. Отражение в зеркале – подавно. Себя – отчасти. Педантично приглаживает выгоревшие волосы, проклинает чёртово солнце, будто оно повинно в её нынешнем положении, и обещает себе записаться на окрашивание на днях. Лидия Тар должна быть безукоризненна, идеальна, будто всё вокруг – новая глава, а не конец книги. Хотя книга её успеха давно написана и отправлена на пыльную полку. ТАР о ТАР. Тоже подзапылилась… Даже малейшие пылинки так раздражающе заметны в Тайландском солнце. Когда Лидия достаёт из шкафа любимый тёмный пиджак, то приходит к выводу, что и он чудовищно запылился, потёрся, поистрепался, стал больше походить на метафору, чем на вещь, пригодную для ношения. Метафору её заброшенного на чердак величия. Тар скрупулёзно, почти заботливо разглаживает образовавшиеся складки, в которых скопилась пыль, как будто гладит котёнка. К вещам она всегда испытывала значительно больше нежности, чем к живущим. В особенности к своим. Маэстро даже почти не морщится, когда облачко пыли норовит забраться к ней в ноздри и осесть где-то глубоко-глубоко внутри. Она любовно прижимает пиджак к себе, вдыхает старость и сырость полной грудью, надеясь различить ускользающий запах былой роскоши хотя бы в полутонах. Но пахнет исключительно затхлостью. Нотки аромата Dior прорываются в реальность откуда-то из фантазий, из темнеющих глубин её памяти. Лидия закрывает глаза, оказывается где-то неописуемо далеко, в Берлине, в лучах своей тогда сияющей славы. Она видит себя у зеркала. Ту себя, какую ей хотелось запомнить. Блистательную и невероятную. Видит мельтешащего рядом портного, что облизывает её с ног до головы, подгоняет пиджак точно по фигуре. По самой главной фигуре Берлинского симфонического оркестра. Канувшая в лету Тар улыбается в отражение. А Тар, отчаянно прижимающая к груди старый вельветовый пиджак, плачет. Крупные солёные капли как будто бы обжигают кожу, грозятся оставить на щеках вмятины – зримые признаки постыдной человеческой слабости, какую Лидия так яростно отрицает. Вернувшись из своих забытых фантазий, она искренне удивляется, обнаружив на глазах влагу. Смахивает слезинки, оглядывается, словно опасается обнаружить за своей спиной телекамеры, хотя в тайне надеется их застать. Столь же яростно ей не хочется признавать тот факт, что теперь до неё никому никакого дела. Она выпрямляет спину, вновь поправляет волосы, воображает газетные заголовки, которых никогда не случится. Быстрым чётким движением накидывает на плечи пиджак. Он сидит лишь немногим хуже. Практически так же хорошо, как она запомнила. Облегает равно настолько, насколько необходимо, чтобы очертить силуэт, и скрывает излишнюю худобу. Маэстро снова оглаживает дорогую ткань, одёргивает, расправляет. В нём узнать себя по мутному отражению становится куда проще и Лидии почти нравится отражение. Ей хочется запечатлеть его в памяти, хочется видеть чаще, хочется снова быть. Она окидывает взглядом полупустую комнату, которую теперь зовут своим «домом» находит под кроватью пакет, складывает в него видавшую виды вещь и направляется в мастерскую. Намерение подлатать пиджак наполняет её решимостью, уставшее немолодое лицо ненадолго озаряет улыбка, исполненная большими надеждами. Слишком большими для старого пиджака. И мастерская её встречает большая. Швейное ателье ощущается почти необъятными хоромами в сравнении с убогой квартирой Тар, и в отличие от этой самой квартиры включает в себя несколько помещений, а не единственную пошарпанную комнатушку, являющуюся одновременно и кухней, и спальней, и последним неприглядным пристанищем. Между манекенами и швейной машинкой носится светловолосая девушка, несколько бледноватая для Тайланда. Лидия делает бесполезный вывод, что портниха неместная, и громко здоровается, привлекая внимание суетливой барышни. Девушка расплывается в улыбке, здоровается с клиенткой и принимается задавать вопросы на очень ломаном тайском. Лидия тоже ей улыбается. Вежливо, почти снисходительно. – Вы говорите по-английски? – осведомляется маэстро, и девушка, просияв, кивает. – Я здесь совсем недавно, – лепечет блондинка, будто это было не очевидно. – Мой отец пишет докторскую по антропологии, формировании культурного кода, вот мы и перебрались. Осматривая принесённый пиджак, незнакомка вываливает на Тар чудовищно много информации. Настолько, что в ушах маэстро начинает тихо звенеть. Но она слушает. По-прежнему снисходительно. Лидии жарковато в льняной рубашке, она смотрит на короткое розовое платье портнихи почти что с завистью. Однако никогда в жизни не позволяла и не позволит себе такой наряд. – Его нужно перешить? – уточняет портниха, закончив осмотр пиджака. Тар кивает. – Пойдёмте примерим! Детское воодушевление девушки оказывается почти заразительным. Когда та хватает Лидию за руку и подводит к зеркалу, маэстро обнаруживает себя в зеркале улыбающейся. Она замирает так, пока девушка надевает на неё вещь и оценивающе осматривает. Затем портниха принимается что-то подкалывать, размечать, подшивать прямо на модели, а Лидия всё стоит, смотрит куда-то в глубину собственных светло-серых глаз. – Немного подошьём в талии, здесь приберём, потёртости на рукавах закроем похожей тканью, сделаем манжет. Посмотрите. Девушка прикладывает к рукавам кусочки тёмно-синей ткани, прикалывает иголками. Тар кивает. Чужой голос доносится до неё отдалённо, смысл слов не доходит вовсе, но ей однозначно нравится. Что бы не сделала эта суетливая лучезарная девочка, ей понравится. Лидия смотрит на неё почти неприлично долго. На хрупкое улыбающееся существо за своей спиной, что оглаживает вельветовую ткань излюбленного пиджака маэстро почти так же любовно, как сама Лидия. – Вам очень идёт, – подмечает девушка, поправляя вещь на плечах женщины. – Его сшили под заказ в одном из лучших ателье Берлина, – с гордостью произносит Тар и наслаждается тем, как глаза портнихи с удивлением округляются. – Вы были в Берлине? – интересуется Лидия между делом, всего-навсего ищет повод рассказать девчонке побольше. Когда девушка наконец заговаривает вновь, её ответ уже не волнует Лидию. Глаза маэстро загораются, наткнувшись на фортепиано в одном из захламлённых помещений ателье. – Можете сыграть, пока ожидаете, – дружелюбно говорит портниха, проследив за взглядом клиентки. Лидия скидывает с плеч пиджак и быстрыми размашистыми шагами проходится к инструменту. Она присаживается на маленький деревянный стульчик, поддевает пальцами крышку. Та поднимается с тихим скрипом, открывает ряд желтоватых клавиш. Маэстро проводит по ним самыми кончиками пальцев, так, чтобы не извлечь ноты раньше времени. С наслаждением прикрывает глаза. Она делает вдох, расправляет плечи, наконец касается инструмента всерьёз, и он послушно отзывается низкой последовательностью нот. В тот же миг портниха, оставшаяся в более просторном помещении наедине со швейными принадлежностями, принимается весьма талантливо петь о метафорическом старом пиджаке. Лидия быстро подстраивается под ритм чужого пения, делает это практически неосознанно, как-то на автомате – настоящая маэстро своего дела. Под закрытыми веками она видит концертный зал, благоговейно замерший в свете рампы, видит себя за дорогим лакированным роялем, девушку из ателье в прекрасном вечернем платье. Музыка и фантазия струятся, переплетаются, заменяя собой глупое убожество реальности. На одно блистательное мгновение Тар снова погружается в ласковое тепло своей славы и успеха, забывает о маленькой Тайландской квартирке, потрёпанном пиджаке, оглушительном крахе всех надежд. Но затем её снова оглушает. Сладкий голос девушки из ателье сначала медленно отдаляется, а затем затихает полностью, что выводит Лидию из экстаза. Она распахивает глаза, доигрывает последний аккорд и возвращается в основную комнату, готовясь застать там портниху и выразить своё искреннее восхищение её голосом. Однако ателье оказывается пустым. Лидия окликает девушку. Безответно. Осматривает её рабочее место, надеясь найти записку, но не видит ни послания, ни своего пиджака. Взгляд маэстро неожиданно цепляется за искорёженный кассовый аппарат, пустые отсеки для мелочи и купюр. Она вспоминает, что не оплатила работу, затем глубоко задумывается и возвращается к реальности только в тот момент, когда в ателье влетает настоящий владелец – грузный мужчина в возрасте, изъясняющийся на чистейшем тайском. Затем полиция, допрос, фоторобот. В каморке для допросов душно и грязно. Даже малейшие пылинки так раздражающе заметны в Тайландском солнце. Солнце Тар до глубины души ненавидит. Комнаты допроса – подавно. Себя – отчасти. На хозяина ателье, лишившегося выручки из-за белобрысой воровки, ей искренне наплевать. К вещам она всегда испытывала значительно больше нежности, чем к живущим. В особенности к своим. Потому злоба на незнакомку закрадывается в её душу лишь с пониманием, что вместе с деньгами девчонка лишила собственности и саму Тар. Лишила безмерно важного – последнего оплота её успеха. – Я вспомнила… – говорит она на ломанном тайском, чем заставляет полицейского вернуться за стол с бумагами. Женщина заметно мрачнеет. Сглатывает образовавшийся в горле ком и выглядит так, будто готова разразиться рыданиями. – У меня украли пиджак.