Часть 1

— Катюш, ну как мне тебе угодить? Давай в кино сходим? Или в театр? Мои друзья, вот, пьесу Маршака ставят во МХАТе. Пойдем посмотрим? Катя закатила глаза. — Отвянь, — бросила она и отвернулась. — А вот и не отвяну! — прытко я шагнул вперед и вновь оказался перед ее лицом. — Вянут только цветы. А я человек. С чувствами! — Какой же ты придурок… — тяжело вздохнула она. — Кстати, о цветах. Кать, скажи, какие ты любишь? Скажи — и я тут же принесу! — А если не сумеешь принести, отвянешь? — Тако-ому — не бывать! — положа руку на сердце, воскликнул я. Катя скептически подняла бровь. Какая-то злая, язвительная насмешка вспыхнула в ее взгляде. Неужели она сомневается, что я смогу добыть для нее несчастные три розы или орхидеи? Да я звезду, если понадобится, с неба достану! Жемчужину на дне моря отыщу! В ад спущусь, самого дьявола одолею! Всех чертей заставлю одной Катеньке служить! — Хорошо, давай так, — протянул я ей руку. — Если только так могу я доказать тебе свою любовь, то я готов. Но и у меня есть условие. Если я завтра принесу цветы твоей мечты, ты пойдешь со мной на спектакль. Идет? Катя без колебаний пожала мне руку: — Идет, — хитро улыбнулась она. Я вздрогнул и чуть не засветился от счастья. Катя — и коснулась меня! Катя — и пойдет со мной на свидание!.. Ах, как будет здорово! Я свожу ее в театр, затем в ресторан, покатаю на лодке в парке, подарю ей все, что она захочет… Она точно будет моей! Я вцепился в ее руку и горячо держал, не желая отпускать. Но Катя со злостью вырвала ее из моей хватки и, буркнув какое-то невнятное ругательство, умчалась вперед. — Так какие цветы ты любишь? — побежал за ней я, осознав, что не успел поинтересоваться самым главным. — Одуванчики, — небрежно крикнула Катя и скрылась из виду. Я остановился. Одуванчики, одуванчики… Конечно! Как я сам не догадался? Что еще может любить такое прекрасное и светлое создание, как Катя? Одуванчик — это же солнышко на стебельке! Лучик, завернутый в листочки! Главный символ весенней поры! Поры любви и вдохновения!.. Пойду, нарву ей целую охапку и... Так… та-ак… Если мне изменяет память, сейчас сентябрь. Или все-таки нет? Как же я надеюсь, что нет… Я зажмурился, достал телефон и скрестил за его крышкой два пальца. «Хоть бы был май, хоть бы май!» — попробовал я его уговорить… и до последнего верил, что смогу заколдовать само время. Открываю глаза. Двадцать шестое сентября. По прогнозу — дождь вечером. Я громко захохотал. Вот ведь Катя! Вот затейница! Вот шутница! На слабо решила меня взять? Проверить хорошенько? Катя, Катя… Какая ты наивная! Неужели ты не понимаешь, от этих трудностей мне только интереснее? *** Прошло несколько часов с нашего пари. Я весь день ходил по улицам, по тротуарам, топтал траву, шуршал листвой и смотрел по сторонам в оба, ища не аленький, но все же волшебный цветочек для своей прекрасной дамы. Вскоре стемнело — и, как назло, погода расплаксивилась, разбушевалась. Причем впервые за сезон. Весь месяц на дворе стояла благодать: солнце припекало спину, радугой отскакивало от зеркал и рисовало веснушки на милом Катином лице. Немудрено, что я и поверить не мог, что наступила осень. А вот сегодня поверил. К вечеру поднялся не ветер — ураган! Мерзкая холодная морось, пришедшая в город вместе с сумерками, всего за час превратилась жестокий ливень. У меня не было ни зонтика, ни капюшона — одно лишь непобедимое упорство. Я чувствовал, как капли дождя впиваются мне в шею, пытаются пробить мне затылок. Но до сердца им было не добраться. Вот я и ходил как проклятый среди бури и шума с фонариком в руках и освещал залитые дождем лужайки. А что? Пари есть пари. Явиться завтра к Кате без подарка хуже смерти. Лучше я промерзну, заболею. Все равно для меня нет ничего страшнее той хвори, которую люди в быту называют «любовь». В какой-то момент шум усилился. Я пригляделся. То из темноты выехала полицейская машина. И встала около меня. С мерзким скользким звуком опустилось боковое стекло. «Че это за дебил?» — услышал я. «Да наркоман какой-то», — вдогонку. — Гражданин, чем занимаемся? — хриплым басом вдруг крикнул мне один из патрулей. Мне скрывать было нечего: — Одуванчики ищу, — добросовестно ответил я. «Ну точно наркоман», — заключил его сослуживец. — Какие одуванчики? Осень на дворе! — перевел на более вежливый язык другой полицейский. — Мне для девушки… — жалобно протянул я. «Че за лапшу он нам вешает? Других цветов в лавках нет? Вяжем и все!» Почему-то я решил, что первый полицейский ему откажет. Было очевидно, что нет никаких оснований меня арестовывать. Увы, я ошибся. Распахнулись дверцы машины. Полицейские быстро подбежали ко мне, без разбирательств взяли меня под руки и усадили в салон. Затем они вернулись на свои места. Хлопнули дверцами. Второй, самый «заботливый» полицейский повернулся и, дыхнув мне в лицо ржавым запахом сигарет, сказал: — Сегодня обойдешься без растений. *** Меня усадили в камеру, где было двенадцать человек — дебоширов, бомжей, пьяниц и проституток. Кто в лохмотьях, кто в серебре, кто в золоте, кто в зелёном бархате. И среди них я. Влюбленный. Промокший до последней ниточки. Многие мои сокамерники спали под лавками. Самые завидные места они джентельменски оставили для дам. А дамы лежали на этих лавках вразвалку: хихикали, гладили друг друга по голове и устало вздыхали. Они выглядели грязными, потасканными, безобразными. И в той же мере слабыми, измотанными, немощными. Мне искренне хотелось испытывать к этим девушкам сочувствие. Но не удавалось. Меня пробирало отвращение от одной только мысли, что я вынужден сидеть рядом с теми, кто ради денег готов доводить себя до такого омерзительного состояния. Я дошел до свободного краешка камеры и сполз по стенке вниз. — Твою ж мать… — впервые выразил вслух свое недовольство. — Слышь? — пьяным голосом обратилась ко мне одна из проституток. Ей было лет тридцать. Она сидела закинув ногу на ногу в длинном распахнутом пальто, под которым не было ничего, кроме нижнего белья. Ее губы были бледными и сухими, хотя в трещинках оставались следы красной помады. На щеках взразброс лежали упавшие реснички. А вся макушка, как шахматы, пестрила пятнами из натуральных черных корней и отросших блондинистых паклей. Мне было больно на нее смотреть. Я брезгливо отвернулся. Но проститутка оказалась настойчивой. — Да-да, ты! — сказала она громче. — С чем явился? Чего нарушил? Я скупо пробормотал: — Ничего. — Сюда святых не привозят, — ухмыльнулась проститутка. — Значит, я первый... — Ты? — вычурно захохотала она. — Может, еще и чудо тут явишь? Нас от венеричек исцелишь? Меня позабавила ее насмешка. Я даже немного смягчился: — Максимум о любви могу рассказать. — О любви-и? — она словно бы пробудилась. — Так тебя за любовь задержали? — Ну… похоже что да. — Так меня, считай, тоже!!! —засмеялась она. Сначала я подумал, что это такая меткая самоирония. Но в таком случае за ней должна была последовать пауза. А проститутка продолжала смеяться. Причем объемно, надрывисто… с болезненной долей безумия. Я сдержанно улыбнулся и не стал ничего уточнять. Мне было неловко. Да и не хотелось мне в в этой грязи копаться. Меня волновали другие проблемы. — А твоя любовь тебя тоже привела на трассу? — поинтересовалась проститутка. Я ничего не ответил, а только поморщился, намекнув на абсурдность этого вопроса. Но стоило сразу понять, что вопрос был адресован не мне... и никакой отклик от меня и не требовался. Ведь вслед за вопросом проститутка издала вопль: — А меня — да! Она вновь загоготала, только глухо, утробно, не выпуская смех из груди. И наклонилась она ко мне, заговорив по-ведьмински горько-горько: — Я давно люблю одного мужчину. Так люблю, Боже мой!.. Среди знакомых его нашла. Среди светских, нормальных людей. Среди богачей. Думала, хоть они адекватные… Но любовь меня эта никак не приукрасила. Не об-ла-го-ро-ди-ла! Днем я с этим «принцем» кокетничала. А по вечерам других мужиков обслуживала. Ну а что поделаешь? Я так работаю! А не работала бы, то с этим «принцем» и не познакомилась бы… Хотя, бля, лучше бы и не знакомилась… Она остановилась и пьяно икнула. — Какая-то другая шлюха вскоре шепнула ему о моей «профессии» и о моих чувствах. И вместо того, чтобы просто послать меня куда подальше как последнюю прошмандовку... он мной воспользовался. Да не один. А в кругу друзей. И без моего согласия… Точнее как. Он говорил, что такие, как я, несогласными быть не могут. Смеялся. Да еще и в конце «подарок» сделал. Одуванчик на меня кинул. Сказал, что я всему должна быть рада. Это ж романтика! О ней же я мечтала, влюбленная идиотка!.. Я поджал челюсть и затаил дыхание. Одуванчик?.. — Ну а затем я надралась хорошенько и выперлась на ближайшую трассу. Пошла дальше работать. Хотела продать себя другим уродам. Хоть за какую-то цену… пускай даже компании побольше! А что? Так мне и надо! Лишь бы эту сволочь забыть... Но на трассе меня подобрали менты… и привезли сюда. Она скрестила руки на коленях и упала в них лбом, заревев в полный голос. Неудобно, конечно… Нехорошая ситуация… Но я по-прежнему противился, не хотел разделять ее чувства. Прежде всего я помнил о своих. — Подожди-подожди, — смущенно, растерянно затараториля. — А одуванчик-то у тебя остался? Она недоуменно подняла голову. — Ну да…. кинула в карман… — А ты не можешь… его мне передарить? — с ужимкой спросил я. — Тебе-то он вряд ли понадобится. А вот я девушке его обещал… Проститутка ломаным движением вытерла слезы запястьями и очень огорченно на меня посмотрела: — Ну да, ну да… Все-то вам от меня только и надо… Затем она сунула руку в пальто и вытащила из него помятый одуванчик: — На, держи, раз тебе так надо… — дрожащим от возмущения голосом вывела она. — И вали к черту! Но я уже не обращал внимания на ее проклятья. По крайней мере, я не верил, что они могут иметь хоть какую-то силу. Ведь только что нашлось мое счастье — этот одуванчик. Я жадно его схватил. Внутри запрыгало, затрепетало сердце... В это же мгновение я услышал холодный звук отпирающейся решетки. Снаружи мне махнул сотрудник полиции: — Гражданин, свободны. Сегодня к вам претензий не имеем, но знайте: мы вас зарегистрировали. Еще раз такое повторится — останетесь здесь надолго. И одуванчик нашел, и из-под ареста выпустили! Славно-то как!.. В мыслях, полных мечтаний и надежд, позабыв обо всем на свете, я выпорхнул из камеры, полетел вслед за полицейским. И только потом понял, что даже не поблагодарил свою благодетельницу. *** Я вернулся домой, поставил потрепанный одуванчик в воду и надеялся, что он воспрянет, оживет к утру. Затем лег спать и с предвкушением ждал сладких снов и сладкого пробуждения. Но ночью мне снились кошмары. Я в красках увидел ту самую картину, о которой мне рассказала вечером проститутка. Только в центре этих ужасных событий была не она… а Катя. Она лежала беспомощная, раздавленная. Ее мучили, истязали, избивали… Вдобавок над ней кружили стервятники: то и дело клевали ее, царапали, таскали за волосы — словно бы помогали тем уродам ее добить… И мне было так больно на это смотреть! Я так хотел ее спасти! Но почему-то сидел недвижимо, не мог вмешаться… А вскоре я увидел, что главный виновник этого преступления — это я. В один момент человек с моим лицом подошел к Кате, сказал: «Я тебя люблю». И убил ее. Я проснулся в холодном поту. Все утро я провел смотря на безжизненный одуванчик в стакане. Он не так и не воспрянул. А только сильнее завял. *** Перед работой я бережно уложил полумертвый цветок в карман куртки и уже по пути думал: дарить или не дарить… Это цветок, который кинули на проститутку. Цветок, который впитал в себя всючеловеческую низость. Цветок, который увенчал верх свинства... В нем— история о том, как растоптали и уничтожили женщину. Как ее волю подчинили своей. Это цветок — насмешка. Орудие убийства. Плевок в душу, а не подарок! И что я делаю? Этот подарок повторяю... Несу его той, от которой так требовательно жду согласия… Так дарить или не дарить? Дарить или не дарить?.. Я подошел ко входу в офис. На ступеньках здания уже стояла Катя и смотрела на меня глумливым взглядом. Не равнодушным, как обычно. А именно глумливым. Я сунул руку в куртку и нерешительно погладил стебелек. — Привет, Кать… — холодно произнес я. — Доброе утро, — протяжно ответила она, намекая, что хочет поскорее услышать рассказ о вчерашних подвигах. Но я молча пялил вниз. Не мог подобрать слова. Точнее, не мог решить, какие из них стоит отбросить... а какие — вынести как есть. И при этом попробовать миновать насмешки любимой... — Кать, тут такое дело… — спустя несколько секунд пробормотал я. — Осень на дворе. Одуванчиков нигде нет. Да и быть не должно. Ты... прости меня. Больше я тебя не буду беспокоить. Я мигом развернулся. Но попятился обратно. Забыл кое-что добавить: — А, и да. Возьми эти два билета во МХАТ. Сходи с кем хочешь. Чего добру пропадать... Я протянул Кате билеты. И приготовился получить в ответ еще одну порцию ехидства... Но Катя задумчиво нахмурилась. И с некоторой опаской забрала мой подарок. — Спасибо... — недоверчиво сказала она. Затем она какое-то время потрепала билеты в руках. А потом выдохнула, расправила плечи и гордо произнесла: — Но ты неправ. Я вопросительно посмотрел на нее. В эту минуту Катя достала из своей сумочки красивый молоденький одуванчик. — Нашла по дороге на работу. «Как?.. Она?.. Его?» — изумился я. — Я была уверена, что ты ничего не найдешь, — пожала плечами Катя. — Но нашла сама. Хотела проучить тебя. А сейчас как будто и незачем… Но раз ты мне даришь билеты… тогда я дарю тебе его. Катя по-дружески протянула мне одуванчик. Но я не решался к нему притронуться. Катя дарит мне одуванчик? Осенний одуванчик?.. — Ну бери же, мне не жалко! — улыбнулась она. Я смотрел на него как маленький ребенок. И наконец взял. Мягко, робко, застенчиво. Как самую редкую и хрупкую в мире драгоценность. Как перышко, как крестик, как зажженную в храме свечу... Я не верил, что заслужил это... Что заслужил внимание. Не сам взял... а получил спонтанно. Это и есть чудо. Это и есть любовь. То, чего я никогда не знал. А теперь — потрогал... От этой мысли внутри меня что-то разрушилось. Обвалилось, осыпалось, пало. Вся воздвигнутая гордость. Вся настроенная спесь. Все самые корыстные и эгоистичные помыслы. И разбил их не огромный стальной шар, подвязанный к подъемному крану. А один осенний одуванчик. И я произнес самые нежные, самые трепетные и сокровенные слова. Куда более возвышенные и поэтичные, чем все мои попытки доказать любовь: — Спасибо тебе, Катя! Большое тебе спасибо!