Если не Саске, то кто?

— Саске!.. Плечи дрогнули сами. Понять, с какой стороны прозвучал вопль, оказалось очень сложно — глаза почти ничего не видели из-за долгого раздражения, и падающие на траву лунные блики только мешали сфокусироваться, превращаясь в плавающие пятна. К тому же, слишком давно он слышал что-то громче беспорядочного шёпота теней, которые постоянно прятались от него в особо густом мраке провалов между корней некоторых деревьев. Голос, сильный, звонкий, ударил по привыкшим разбирать тихие шорохи перепонкам резко и болезненно. Кто-то подобрался к нему раньше, чем он успел оправиться от лёгкого испуга и сориентироваться. — Саске, — никак не получалось рассмотреть возникшее перед ним лицо как следует. Всё смазывалось из-за слёз, которых становилось всё больше из-за непонятного тревожного чувства, распирающего грудную клетку. — Я так рад, что нашёл тебя!.. Крепко обвил руками, сдавил с такой силой, что вместе с воздухом из его глотки вырвался стон. — Чтоб этот Орочимару десять раз провалился, — сердито раздалось над самым ухом. — Как вообще можно было поверить его вранью? Очевидно же: не ты его прогнал, а он тебя сюда завёл и бросил. Цепкий до ужаса — не пошевелиться, не то что бы вырваться. — И тоже ты хорош, — отстранил, держа за плечи. — Хоть бы сказал, куда и зачем в такой спешке намылился, времени меньше потеряли бы!.. И смотрит в упор. Глаза светлые-светлые, совсем не как те, блеск которых он то и дело замечает в темноте. — …пойдём, они где-то рядом, — из тягостного оцепенения, в которое он успел погрузиться после случайного открытия, его вывели новым прикосновением и моментально последовавшим за ним оглушительным возгласом: — Саске, да ты ужас какой ледяной!.. И он вновь впал в ступор, теряясь и не понимая толком, куда ему направить внимание в первую очередь — на возникшие перед лицом руки или ощутимую прохладу лесного воздуха на щеках и лбу после них. Здесь и вправду холодно. Он не придавал этому значения. Только потому, что он никак не мог определиться, что испытывает больше — страх или интерес, — осознать себя в движении удалось не сразу. Как и признать в тёплой тяжести на плечах чей-то плащ, а не чьи-то руки. Он выдернул свою руку из чужой, так как из-за спешного шага с непривычки он стал задыхаться, и в боку неприятно тянуло. И снова этот взгляд. Лучистый. Ждущий от него чего-то, удерживающий тем самым его собственный. Казалось, перестань он смотреть, и новые крики в тот же момент встревожат весь лес. Хотелось тишины. Чтобы оставили в покое. Этот явно не отвяжется. Идти дальше нет никакого желания. Как и желания упустить такой источник тепла. Но от него так много шума… Голова уже пухнет. Ещё немного, и он сам взвоет. От досады. — Да ладно тебе, — в голубых глазах отразилось беспокойство. — Чего ты так расстроился, если устал, я тебя понесу, в чём проблема-то? Только не плачь из-за такой ерунды, я тебя умоляю, иначе я сам поверю в безвыходность ситуации. Остывающий плащ смягчил внутренний протест вновь принятому за него решению, — чтобы согреться, можно было немного потерпеть и повисеть на чей-то спине. — А ты всё такой же, когда вредничаешь, — поток болтовни прервался негромким смешком после неудачной попытки прокусить место на шее, где подрагивающая кожа не давала пробиться горячему ключу, ровный гул которого было отчётливо слышно. То ли сил не хватило, то ли зубы обожгло так, что до самого затылка молнией дошло, но от идеи проверить свои возможности во второй раз он отказался. — О, смотри-ка, — проследив за рукой, он увидел светлое пятно среди ветвей одного из деревьев. С желтовато-белым из-за падающих теней опереньем, блестящими отражающими свет глазами и мощным клювом, падальщик, склонив голову и вспушив холку, выглядел так, будто выжидал удобный момент для прыжка. Этот пронизывающий колкий взгляд всегда напрягал. До зубовного скрежета. — Согласен, настораживает. Я ведь им так и сказал: лес без птиц это не лес, а чёрте что. Хотя, на их месте я бы тоже не стал оседать тут, так что этот точно прикидывается, — набрал воздуха побольше и заорал так, что уши заложило: — хватит пялиться, проваливай отсюда, мы не идиоты, чтобы вестись на такое!.. Раздавшееся надрывное карканье было не менее оглушительным. — Вот же гад, — подхватил под коленями покрепче. — На правду не обижаются!.. *** — Ты уверен, что это Саске? Он странный. — Ты тоже не особо нормальный говорить такие вещи, когда я сижу рядом с НИМ! Подбирай слова, потому что я теперь целиком и полностью отстаиваю интересы Саске как свои, и если мне что-то не понравится, я тебя побью. И вообще, если так сомневаешься, спроси его тень, которая у него, между прочим, ЕСТЬ! — Тень не может знать больше, чем тот, кто её отбрасывает, тупица. — Кажется, он в принципе ничего не понимает, не то что помнит. Может, он безвозвратно сошёл с ума? — Заткнись, Сай. Он не особо вслушивался в то, о чём переговаривались вокруг него — треск огня, единственный неменяющийся в своём ритме подвижный элемент в поле внимания, за которым можно было наблюдать без опасения оказаться чем-то внезапно озадаченным, шумовой завесой отгородил его от всего лишнего, очистив пространство внутреннему взору. Он мог беспрепятственно встать и уйти в любой момент, но благополучно проглоченное им горячее варево, после которого его вдруг бросило в пот, странным образом изменило едва ли не всё его восприятие, чем буквально пригвоздило к месту, где он сидел. Его мутило от всех испытываемых им ощущений. Происходило что-то непонятное. Он был несколько сбит с толку — многие привычные вещи показали себя с иной стороны, о которой он, казалось, и никогда не догадывался, но, как подсказывало ему нутро, определённо знал или имел смутное представление. Просто забыл. Как, например, о холодном сыром воздухе, которым, как выяснилось, он дышал постоянно. Или что на самом деле то скручивающее все внутренности чувство пустоты, будто ему чего-то хочется или же ему что-то недостаёт, не что иное, как вечный голод, осознать который удалось только после того, как он произвольно прочувствовал и отметил сам момент насыщения. Пугающая ясность, сравнимая с тупостью и недоумением при резком выходе из сна, приводила в полное замешательство. Движение пламени горящего костра было таким же беспокойным, как и множество мыслей, вспыхивающих в мозгу тусклыми образами. — Как думаете, он сделал, что хотел? — Совсем негромко, почти теряясь в шуме лопающейся древесины. Он невольно поднял взгляд и сквозь прозрачный дым, дрожащей струйкой уходящий вверх, разглядел бледное лицо и слабо мерцающие серебристые глаза. Две очень маленькие луны в обрамлении чёрных ресниц. — Я имею в виду… Итачи. Он бы вновь вернулся к своим размышлениям, если бы наступившее молчание не прервал голос сбоку, а на плече не возникла знакомая тяжесть. — Мы видели ворона. Я как-то и не сообразил, что это может иметь к нему какое-то отношение, — тяжёлый вздох возле уха, с силой сжатое плечо. — Он не был настроен дружелюбно, и я… В общем, мне кажется, я его мог оскорбить. — Не переживай, если это действительно был он, то ты вряд ли его чем-то удивил. — Ты можешь заниматься своими кляксами молча?!. — Прекратите оба, я не слышу своих мыслей из-за вас!.. Именно в этот момент случайный мышечный спазм где-то в груди вынудил его сделать особенно глубокий вдох и резкий шумный выдох. Он ни на кого не смотрел, но чувствовал, как все целую вечность смотрели на него. — Видите? Его тоже это всё достало, и твои вопли, Наруто, больше всего. Дайте хоть немного вздремнуть до прихода Какаши. *** — Подождите, что это значит — ещё рано возвращаться?.. Времени в обрез!.. — Еды тоже, — тихо и очень робко. — Мою долю пирожков Сакуры можете, к слову, забрать… — То и значит, Наруто, что мы продолжаем идти туда, куда шли изначально. — Но, мэтр Какаши, Саске.!.. Куда бы они ни шли, он плёлся где-то в конце этой группы из нескольких человек, и, чем дольше он оставался среди них, тем меньше казался привлекательным вариант покинуть свалившуюся на него шумную компанию. Он и предположить не мог, что в пределах жаркого оранжевого круга голова так хорошо работает. И то, что ему окажется достаточным один-единственный раз увидеть свет огня, чтобы не захотеть возвращаться в привычную тьму, он тоже совсем не ожидал. Это было свыше его сил — отказаться от возможности увидеть ещё больше, выдрать из мрака леса и собственного сознания недоступные прежде важные детали. От которых, как он чувствовал (и то и дело находил этому подтверждение), едва ли не напрямую зависело всё его… — …человеческое естество невозможно обрести заново, если ты его утратил, особенно здесь, и уж поверь мне… — Мы покажем его бабуле Цунаде, она же всю жизнь вытаскивает застрявших в лимбо людей! — Вот именно что людей, Наруто. Напряжение в воздухе буквально щипало кожу. — Он человек!.. Хината видит его насквозь, он не боится огня и отбрасывает тень!.. — У него правда есть человеческая душа, — утвердительный полушёпот, вновь обращённый в его сторону пронизывающий взгляд огромных белёсых глаз. — И он не одержим, — сухое замечание от того, кто своей неуловимой, но точно имеющейся странной схожестью с Наруто постоянно вводит его в ступор. Казалось бы, и выглядит этот некто совсем иначе, и тем не менее каждый раз он почему-то не сразу вспоминает, на него глядя, что Наруто белобрысый, а не тёмно-рыжий. И что на лбу у него нет никаких надписей. И брови… Почему же он путает этих двоих? Неважно. Важно то, что он был согласен с тем, что слышал. Он действительно являлся человеком; кто бы мог подумать, что всё это время чьё-то загнанное дыхание, которое он всегда слышал, блуждая в темноте, на самом деле принадлежало ему, а не невидимому преследователю, пытавшемуся его извести. И камень в груди, порой ударяющийся о рёбра слишком болезненно, вовсе не камень — узнать в нём сердце стало для него огромным облегчением; оно было у каждого, кто вместе с ним сидел у костра, стучало себе почти неслышно в своём только ритме, как и у него, и никто не пытался достать его из своей груди. И он тоже теперь больше не будет. Пусть бьётся дальше, он совсем не против. Более того, прислушиваться к своему сердцу гораздо интереснее, чем проникаться общей тревогой и беспокойством — единственным содержанием всех вспыхивающих здесь бесплодных по своей сути споров. И этой явно преждевременно седой голове следовало бы слушать своё молча и не мешать это делать другим. Мопс ему, кстати, тоже не нравится. ***— Вы никогда не задумывались, — Какаши вдруг медленно, в какой-то своей манере, поднял взгляд с потрёпанных страниц старой книжки и также неспешно оглядел всех. — Это лес не хочет видеть солнце, или солнце не хочет видеть лес? — Не понял. — Облака, дубина. Из-за них здесь всегда темно, как ночью. До сих пор необъяснимый феномен, который лично меня никак не заботит, — вопреки заявленному, противник лишних телодвижений даже вынул самокрутку изо рта, чтобы сообщить об этом, чем полностью выдал своё настоящее отношение к теме. — Природные особенности, — неизменная дружелюбная улыбка, к сожалению, не всегда сочеталась с фразами, на деле имеющими довольно угнетающий смысл. Впрочем, какое бы выражение ни принимало это лицо, эмоцию на нём в любом случае можно было чётко назвать. — Логично предположить, что в конце концов лес распространился бы повсюду, если бы все необходимые условия он мог создать себе сам. Значит, он ограничен землёй, на которой произрастает. — Или ему просто нравится расти здесь, — последние слова расслышать удалось с трудом. — Одно другому не мешает, — Шикамару недовольно приоткрыл глаза. — А вы чего говорите о нём так, будто он разумный какой-нибудь? Бабуля Цунаде вообще считает, что это какое-то там связующее переходное звено, или как она там сказала. Искажения реальности там всякие. Тонкие материи?.. — Поразительно, — несмотря на лицо, выражающее полное восхищение и участие, абсолютно лишённый едкости голос при этом всё равно прозвучал язвительно: — даже используя умные слова, ты не теряешь вид идиота. Фыркающий звук вырвался из груди непроизвольно. Это была странная краткая одышка, от которой помимо диафрагмы сократились и мышцы рта. Он не помнит, чтобы видел когда-нибудь такое пунцовое лицо. — Да ты задрал постоянно говорить гадости, — Наруто резко ткнул пальцем в счастливого Сая. — А вы… — Шикамару выглядел так, будто и не просыпался вовсе, поэтому на нём надолго не задержались. Хината уткнулась себе в воротник, и из участников обсуждения остался только Какаши, который за разговором не следил. — К чему это было вообще?.. Он не знал почему, но Какаши ему было воспринимать тяжелее, чем остальных. Может быть, дело было в его речи, насыщенной абстрактными понятиями, до тошноты утомляющими мозг при попытке их расшифровать. Всякий раз он быстро сдавался и впадал в рассеянность, слушая вполуха, вылавливая только однозначное. Время, которое он всё больше начинал замечать и даже отслеживать в собственных ощущениях, привязывать к некоторому повторяющемуся поведению окружающих, заново ускользало от него. И вот опять — наступившее усталое оцепенение и тоскливое понимание того, что ему совершенно нет дела до белого во всех смыслах (что за бред?) человека, духа, способного принимать облик любого, кто по неосторожности вдруг встретит его. Зачем ему это делать, никто не знает; заложник своей чуткости, жадный до глубоких переживаний человеческой души, беспокойное и подвижное, как оплетающая форму ограды лоза, таинственное существо, желая прочувствовать эмоции, которых сам не имеет, похищает чужую личность. Это происходит случайно — обитая в самой глуши, куда редко кто-то забредает, белый человек настолько увлекается имитацией, что перенимает не только поведение, но и внешность, которая ещё долго служит ему напоминанием и подсказкой для точного подражания. — Да ведь мы даже сами точно не знаем, как Саске выглядит сейчас! Мы все изменились за два года, потому что вот это новость, к семнадцати годам, оказывается, ещё растут!.. — Что ж, за это время он стал не только чуточку выше, но и симпатичнее. — Я притворюсь, что услышал неумелый комплимент, маляр несчастный. — Паккун чует, как от него несёт тиной. Или сырой древесиной, долгое время пролежавшей в земле. — При всём уважении к вашей собаке, мэтр Какаши, ничего кроме тины здесь жрать нечего!.. — Наруто, я в восхищении. Это был… — Сай! Ещё хоть слово… — В таком случае ты не будешь отрицать тот факт, — продолжил Какаши, по какой-то причине на Наруто уже не глядя: — что мы давно не видели никого из здешних тварей. Знаешь, когда такое происходит? Когда всякая вредная мелочь убирается с территории хищника, вышедшего на охоту. Он не ожидал, что под повязкой у Какаши не пустая глазница, а вполне здоровый глаз. Только не такой, как правый. Красный блеск, которого, как он почему-то был уверен, у Какаши быть не должно. Поднявшийся внутри необъяснимый гнев затопил глаза красным. — Я не пущу вас всей гурьбой. Часть останется здесь, как гарантия того, что те, кто отправится в лес, сможет вернуться обратно. Какаши, ты знаешь, как это работает. Конечно. Лес, окружённый горными хребтами, ничуть не изменившийся за всё своё тысячелетнее существование, породивший немалое количество причудливой формы тварей и безвозвратно поглотивший множество людей, был очень опасен. В разных частях света его называют по-разному, и у них, в стране огня, привыкли при его обозначении добавлять что-то связанное с памятью. Лес, хранящий память тех, кто её в нём потерял; как старый живой архив, он давал прикоснуться к прошлому через возрождённые воспоминания всех когда-либо сгинувших в его глубинах людей. Сунувшись в лес, где давным-давно всеми забытые тёмные и не очень моменты из истории человечества перешёптываются между собой, самое главное — не стать частью их шёпота. Ты сможешь выйти из леса, если кто-то помнит тебя за его пределами, в противном случае, ты навечно обречён бродить под тенью его крон, и это, на самом деле, не так уж и страшно — лес сохранит твою жизнь, пока ты её помнишь. В твоём представлении о самом себе, тонкой ниточкой привязанным к реальности. Хуже, если ты забыл, кто ты и что ты, потому что тогда ты перестаёшь принадлежать миру, из которого пришёл, и замираешь на пороге вечности, теряя возможность сделать шаг, прочно застряв на рубеже соприкасающихся измерений. Потому что таким тебя запомнил лес, вписав в свои собственные анналы, и в его силе что-то в тебе изменить, переписав по-своему. Или помочь это сделать кому-то другому. Тебе же остаётся до востребования болтаться здесь, как заспиртованной нелепице в банке. Ни туда, ни сюда — крайне мучительное состояние. Цунаде, последний выходец лесного клана, совмещающая в себе одновременно старость и молодость, жила у самого леса, помогая в силу возможностей преодолеть эту черту. А вот в какую сторону — зависело от случая и степени запущенности. Бывало, кому-то везло, и было не поздно вернуться назад. Его друг, к великому сожалению… Воспоминания. Он смотрит воспоминания Какаши его глазами. …шёл с ним в тот самый злосчастный день. Горе-краевед по увлечению, опытный следопыт по случайности. Зачем ты попросился с ним в ту вылазку в лес? — Дуракаши, напряги-ка свои мозги на минутку: представь, что ты спишь, и во сне тебя жрёт медведь. Представил? — Меня в моём сне жрёт медведь. Ну? — Как ты можешь прекратить это в одно мгновение? — Я могу проснуться? — Ты можешь перестать думать об этом прямо сейчас! И смотрит победно, гений непризнанный, дурак без диагноза. Суета в оранжевых очках. Сам себе придумывает и проблему, и решение. — Как тебе только не тяжело ходить по земле со всей своей гениальностью среди нас, простых смертных. — Ну-ну, закатывай глаза. Посмотрю на тебя, когда доберусь до того, кто представляет себе этот лес, и перепишу что-нибудь. Или кого-нибудь. Тебя вне очереди по блату, например. — Сплю и вижу, как Учиха Обито опять сломал то, что хорошо работало и без него. — И ведь не признаешь, что завидуешь моим золотым рукам и светлой голове. Ничего-ничего, я понимаю, радоваться за других бывает тяжело, мне ли не знать. — Почему? Вот, признаю: завидую. Страшной завистью, белой-белой, как белена, которой ты втихаря периодически обжираешься. Он слышит крики. — УБЕДИЛИСЬ?! ДОВОЛЬНЫ?! ГЛАЗА УЧИХ СЫМИТИРОВАТЬ НЕВОЗМОЖНО!.. — Он умер? — Нет, — на грани плача сказала Хината, и был ли это ответ Саю, неизвестно. — ЭТО УЧИХА!.. УЧИХА!.. — Хватит орать!.. Успокоились!.. Гаара, следи, чтобы к нам никто не подобрался!.. — Вы знали, что Учихи проклинают не только из чувства ненависти? Если Учиха прокляли друг друга, считайте, что они пожелали друг другу не болеть. Орочимару. Крайне неприятный и хитрый гад. Хорошо, что Саске дал ему от ворот поворот. — Хотите знать, что находили пугающим в силе их слова во все времена? При нужных умениях они способны обрести покровителя в лице почившего родича. Дело трудное и опасное, даже при удачном раскладе не обходится без потерь. Подробные записи проведения обрядов были утеряны очень давно, последний Учиха, державший их в руках, был Мадара, тень которого отправился искать ваш Саске. Чтобы найти Саске, надо найти тень Мадары. — Это страшная сила, но не оружие, как думали и продолжают многие думать. Да, среди Учих были те, кто использовал её в разрушительных целях. Тем не менее, истинное назначение этой силы другое — самая прочная защита, которая только может быть. Грядёт катаклизм, от которого Итачи намерен уберечь своего младшего брата, даже несмотря на собственную смерть и проклятия, которые придётся принять после. Не думаю, что он прибег бы к этому способу, если бы мог замедлить поедающую его болезнь. Саске направился туда, где до сих пор слышно отголоски прошлого и где гуляют призрачные отражения и тени, несущие волю тех, кому они когда-то принадлежали. Думаете, Мадара не откликнется на зов родной крови?.. Когда он пришёл в себя, Какаши был без сознания. *** — Знаешь, Гаара, — он был уверен, что Наруто знает, что ему прекрасно слышно их разговор. Но доверяет ему. — Я ведь знаю, что это не Саске. Пока Какаши не рассказал страшилку про белого человека, я ещё сомневался, честно говоря. Но теперь однозначно могу сказать, что это не он. — Ты думаешь, это тот самый дух? — Нет, он точно человек, Курама признал в нём настоящего Учиху, так что он не нечисть какая-нибудь. Просто это кто-то другой из их клана. Кто-то, кого мы не можем опознать. — А настоящий Саске?.. — Сможет. Уверен, Саске будет рад, что он не единственный Учиха. Я хотел бы, чтобы они дошли друг до друга. Его нельзя бросать. — Наруто… — Но Какаши всё равно меня напряг. Белый человек имитирует то, что видел. Я в тот момент подумал: хорошо, даже если так, что тогда довело Саске до такого отчаяния, в котором я, по теории Какаши, нашёл «духа», перенявшего его чувства?.. *** До некрополя, центра мистического леса, куда, как утверждал Орочимару, он направил Саске, оставалось немного. Блестящих следов от улиток-проводников Цунаде находить было всё труднее и труднее, да и самих улиток становилось всё меньше — слизняки начали дохнуть из-за непереносимости усилившегося концентрата энергий. Земля, полностью скрытая подо мхом, бесшумно пружинила под ногами. Воздух был очень влажным, с листьев деревьев падали редкие крупные капли, будто только что прекратился сильный ливень. Поднимался туман. Они были очень близко. — Не знаю как вы, а я бы хотел устроить привал перед тем, как мы войдём в город. Чувствую, мне нужно немного подсобраться с мыслями, покурить на дорожку, так сказать. Видимо, предстоит что-то очень серьёзное, раз все единодушно согласились передохнуть спустя всего лишь пару часов с их последней остановки. Ладно, спите, раз так устали. Хотя ему ещё ни разу не доверили «ночное» дежурство. Даже Паккун, компаньон Какаши, и тот закрыл глаза, устроившись у следопыта за пазухой и пуская слюни на книжку хозяина. И костёр не стали разводить, из-за сырости, наверное. Ну, ему-то что. Он не сможет заснуть, даже если будет очень хотеться. Он хотел бы поспать. Только сон не берёт. Тот, который без сновидений. Он вспоминает об этом каждый раз, когда в отряде звучат не разговоры, а сопение и похрапывание. Он тогда притворяется, что спит. Слушать и пытаться вникнуть в чью-то болтовню лучше, чем слышать в себе тоску и бороться с желанием найти или вырыть нору и забиться в неё. В такие моменты он успокаивается тем, что даёт себе немного воли и осторожно ковыряет почву пальцем. Здесь же ковырять было нечего. Сплошной мох. И он вновь остался предоставлен самому себе, один на один со своими мыслями, становящимися особенно громкими в лесной тишине. Беспокойно. Не сидится, неймётся, хочется куда-то идти. Он должен что-то сделать, выполнить какое-то поручение, которое он так и не вспомнил за проделанное расстояние. Ему очень надо в этот некрополь. Само слово тянет туда. Что-то его там ждёт. Что-то, что он хочет сделать, собственное желание, не навязанное кем-то чувство непонятного долга, тяготившего его. Он не может ждать, когда они проснутся. И его желание больше, чем страх перед его надзирателем, которого он всё ещё замечает. Решившись, он поднялся. Пошёл. — Стоять, — нечеловеческим голосом заорал Наруто. — Я знал, что тебе нельзя доверять! Учихи все как один, так и норовят что-нибудь выкинуть исподтишка!.. И ты, ты куда собрался?!. — Я хочу жрать, и пока есть такая возможность, мне надо успеть отыскать побольше тварей. Ты бесишься с Учих постоянно, а Гаара не так часто позволяет себе спать. — Всех ненавижу! И этот дурень меня никогда не слушает, меня! Да я существовал ещё тогда, когда до первого Узумаки ждать было не меньше пятисот лет!.. Гаара, чьё тело взял под контроль демонический зверь, рассмеялся. Удивительно — Наруто с Гаарой хорошо ладили друг с другом, в отличие от хвостатых, сидящих у них внутри. Это не от Наруто несло кровожадностью. Это древний лис, одержавший верх над спящим сознанием своего носителя, хотел его убить. — Не обессудь, Наруто, я хочу как лучше для тебя. Спасибо скажешь потом, когда башка в кои-то веки заработает как надо, и ты поймёшь, что ни один живой человек не в силах противостоять действию спор мха, вызывающего сон. Особое зрение позволяло видеть демонический покров, колыхание пылающих хвостов. О, эти огненные когти отнюдь не видение, они поранят и тело, и душу. Позади раздался утробный рык; он не слышал, но чувствовал тяжёлую поступь огромных кошачьих лап. Белое хищное существо не отдаст свою добычу. Может, они поубивают друг друга? Будьте добры, как-нибудь без его участия. Ну, а он пошёл. Потихонечку. *** То, что он искал, находилось где-то среди молчаливых надгробий. Тихо, светло от белеющего старого мрамора. Ни одного звука, кроме хруста раскрошившегося камня под его ногами. Проходя мимо склепа с частично сдвинутой каменной покрышкой, он заглянул в тёмную щель, обошёл построение с другой стороны, и, без особых усилий толкнув плиту, закрыл, как положено. И порадовался за того, кто там лежит. Подумал, что и для него найдётся местечко в какой-нибудь усыпальнице. И, словно в подтверждение своих мыслей, он увидел неподалёку пустой пьедестал и треснутый возле него деревянный гроб, явно упавший однажды с него. Пойдёт. Быстрым шагом он преодолел ещё несколько сооружений из мрамора, разделявшие его с пьедесталом. Ему вдруг стало жарко и сердце забилось, как сумасшедшее. Дрожащие руки не помешали сгрести гроб в охапку и не дать доскам разойтись окончательно. Установил на каменном основании, забрался следом, встал, перешагнул деревянные бортики, сел, схватился за края покрышки и лёг. И выдохнул. Он на своём месте. И уже чувствует, что когда тело остынет, он уснёт. Поток мыслей постепенно успокаивался, и время уже не имело никакого значения, потому что для него оно остановилось. Поэтому он не мог сказать, как долго он так пролежал, когда в глаза снова ударил свет — яркий для него, потому что сумрак снаружи сильно уступал мраку внутри. Он даже не понял толком ничего, так как оглох от рёва, сотрясающего все его внутренности. И не сразу нашёл источник звука, хотя раскрытая пасть была перед самом его лицом, обдавая горячим дыханием. Над ним завис медведь, огромный, белый. Не потому, что пришёл из страны вечных снегов. Обычный лесной медведь. Просто альбинос. Который снёс его гроб с камня и спугнул подступающий долгожданный и потому такой драгоценный сон. Засранец!.. В упор посмотрев в красные глаза через особую красную призму собственных, он даже вспомнил имя этого засранца. Тобирама, уже второй раз сдохнуть не даёшь, что за дела?.. *** Что-то опять пошло не по плану, верно? И в его воскрешении, и в чём-то ещё более глобальном, чего он прямо сейчас не вспомнит. Где Мадара? Не может быть, чтобы Мадару куда-то упекли за это время, или он сам где-то здесь схоронился. И про Хашираму он ничего не знает. Он-то понятно, не мог знать, не вернув себе волю и способность запоминать и фиксировать происходящее. Ну, Тобирама, ну сама ответственность — как зеницу ока берёг, спасибо, дорогой, ему при жизни такие кошмары не снились, какие ему пришлось повидать и, более того, прожить после своей смерти. Хоть бы немножечко по сторонам смотрел и следил за обстановкой, пока пас его, безвольного. Что с Учиха, что с Сенджу — от обоих кланов почти ничего не осталось, по пальцам одной руки живых представителей пересчитать можно. С ума все посходили. Надо найти Мадару, вот что он должен сделать. Он и Тобирама, двоедушник из клана двоедушников, догадавшийся одолжить ему ту из своих душ, что давала ему возможность принимать человеческий облик. Присматривал за ним, оборачиваясь разным зверем, пугал его до беспамятства, как он себя должен был вспомнить?.. Может, и Хашираме что-то выдумать понадобилось, и теперь он какой-нибудь пень? И Мадара сидит на нём, сторожит, болтая ножками, ждёт их. Всё настолько ужасно, что даже смешно. И он рассмеялся, дёрнув белого медведя, на котором сидел, за ухо. Тот тряхнул своей мощной головой. Что там Шикамару говорил про тень? Помимо тирады в адрес Наруто, что тот заблуждается, думая, что можно найти чью-то тень в комнате без света, чем по своей сути и был весь этот лес со своей бесконечной ночью. Тень можно спросить. Вряд ли тень Мадары без понятия, где сам Мадара. Отряд продолжил идти в некрополь, чтобы найти там эту тень, цель Саске, настоящего Саске, коим он не был, что Какаши, к слову, понял сразу. Он достал бумажку с жирной кляксой, компас, с которым они могут отыскать членов отряда. Заговорённые чернила, капли, стремящиеся собраться воедино, перемещающиеся по краю листа, указывая направление. Спасибо, Сай, ты талантище. Он скоро будет, ждите. *** Он был страшно недоволен тем, что Саске, в самом деле безумно похожий на него, едва не прибил его на месте, хотя он держался на безопасном расстоянии, невидимый для отряда, который был в полном порядке. Со стороны посмотреть — он и не уходил от них никуда, вон, ходит, разговаривает со всеми. И Тобирама никого не убил. Так, помял немного, чисто чтобы дурь выбить. Их там даже стало больше. Та самая тень, которая не тень, а вполне обычный человек. Учиха — такой же косматый, как Мадара в свои тридцать, действительно легко спутать. Ему достаточно всего лишь встретиться с ним взглядом, чтобы выяснить, где ему искать дорогого брата. Он не думал, что его заметят. Силуэт, который он увидел, применив способность клана, положил на плечо Саске руку, и указал прямо на него. И Саске, повернув голову, тоже его увидел. Мгновенно вскинул лук и выпустил стрелу, объятой пламенем, с треском ломающей задетые деревья. В этот раз умирать он не хотел. *** Какаши всё смотрел на него, как на призрака. — Зря вы его упустили. Если он доберётся до Мадары, всем крышка. Я нашёл верный перевод с того тупого камня, и мы с Саске смогли разобраться. Изанами и Изанаги это одна и та же комета, а не две разных!.. Две противоположные стороны одного вечного механизма, который перезапустит реальность и начнёт историю человечества заново, как во временной петле, как завести будильник, который ты никогда не слышишь, Дуракаши!.. — Комета уже падала в это место, если она упадёт сюда ещё раз, цикл по новой начнёт свой ход, и я не берусь утверждать, что мы все друг с другом увидимся ещё раз до её возвращения через тысячу лет!.. — Знаете что? Забудем про Мадару. Проще будет не дать ничему космическому шлёпнуть по этим зарослям. Мы справимся, у нас есть все шансы переписать реальность так, чтобы она не переписала никого из нас, как кому-то нужно. Погнали!.. О, они не знают, что Мадара умеет метать метеориты. Замечательно. После проделанной работы он не стал себе отказывать, и пересмотрел ещё раз кое-что. Наруто было слышно очень хорошо. — Кто же это был, если не ты? — Мадару знаешь? Ну, вот, его младший брат. Погибший. Учиха Изуна.