Часть 1

      Александр Бонтан не любил честных людей. С них было нечего взять, перед ними он пасовал и отступал в тень, как и подобает королевскому шпиону. Другое дело — любители утаивать или искажать правду.       Люди лгали Александру по разным причинам: кем-то двигал страх (Не я разбила ту чашку, месье, не сойти мне с места), кем-то — желание извлечь выгоду (Мой сын кое-что видел в королевских теплицах, но сейчас он слишком напуган и голоден. Уверен, всего пара денье поможет развязать ему язык). Однако любая неправда рано или поздно выходила притворщикам боком: хитрецы не подозревали, что своим враньем вкладывают в руку месье Бонтана мощное оружие, способное их погубить. Нужно было всего лишь позволить лгуну и дальше плести небылицы, пока тот неизбежно в них не запутывался.       Стоило нитям выдумки обвить рассказчика прочным коконом, лишая возможности для маневра, как появлялся месье Бонтан и предлагал несчастному помощь. Взамен он просил или сущую безделицу, или ничего не просил вовсе. При всей простоте условий в подобной сделке крылось известное коварство. Невидимый долг признательности — довольно тяжелая ноша: обрастая со временем дополнительным грузом новых договоренностей, она становится для заемщика все мучительнее. Александр осознавал это и всячески отказывался от любой платы за оказанные услуги, не желая лишаться влияния на попавших впросак врунов.       — Бонтан — сущий дьявол, — шептались при дворе, и сложно было понять, чего в этих слухах больше: страха или уважения.       Первая, но отнюдь не последняя ложь мадемуазель де Ноай о причинах ее невыезда в свет удивительно беспомощна и столь очевидна, что поначалу Александр чувствует легкое разочарование. Будучи наслышан о тяжелом положении маркиза де Лафайет и его дочери, он нарочно вовлекает тетку Рене в разговор о покупке шляпы для племянницы. Если молва не врет, то мадемуазель не по карману подобные расходы, а потому ей придется извернуться и придумать еще одну отговорку, которую Александр готов оценить со всей строгостью опытного лжеца.       Когда же он ловит Рене в своей комнате с зажатыми в руках экю (ну что за восхитительная наглость), та весьма неумело отпирается и прячет глаза. Не того месье Бонтан ожидает от будущей королевской шпионки. Впрочем, для начала сойдет: Рене еще только предстоит обучиться искусству манипуляций, уж он постарается.       «Вы принадлежите мне», — произносит Александр с нажимом и слышит в ответ тихое «да, месье». Похоже, мадемуазель де Ноай окажется понятливой и послушной ученицей.       С воодушевлением Пигмалиона месье Бонтан готов вытесать из Рене собственную Галатею, используя в качестве резца хитрость и коварство. Процесс предстоит трудоемкий: малейшая неточность грозит обернуться либо чрезмерной привязанностью подопечной, либо полным ее неповиновением. Первое крайне нежелательно: старому цинику вроде него чувства недоступны, тогда как мадемуазель стоит поскорее найти себе выгодную партию, если она не хочет повторить печальную судьбу Бонны де Понс Эдикур. Что до второго… Месье Бонтан усмехается: он любит вызовы — возможно, некоторая строптивость его даже порадует.       Александр привозит Рене в Версаль, заказывает наряды у лучших портных Франции, селит в самую роскошную из гостевых комнат и лично отбирает служанку. Жюли сообразительна и бойка, но при этом умеет держать язык за зубами — госпоже не придется ни страдать от насмешек придворных, ни упускать свежие сплетни. Рене в первый же вечер демонстрирует свой талант притворщицы, когда с тщательно спланированной нерешительностью соглашается на танец с королем, очаровательно краснеет при снятии масок и приседает перед Людовиком в грациозном полупоклоне, не забыв стыдливо отвести глаза. По ней скользят сотни взглядов, но Рене их словно не замечает, будто каждый вечер ей выпадает честь кружиться по сцене рука об руку с государем, и обворожительно улыбается подошедшим к ней Марии Терезии и королеве Анне. Александр ловит себя на мысли, что любуется своей подопечной, и невольно задается вопросом, уж не одурачила ли та его при знакомстве, заставив поверить в собственную наивность.       Следующим утром мадемуазель де Ноай с упорством муравья, несущего соломинку, пытается разузнать подробности прошлого своего покровителя. Любая нить уходит в песок: ответом Рене служат косые взгляды и пожимания плечами, и все же в ее желании докопаться до сути месье Бонтана есть что-то волнующее.       «Она не так проста, какой хочет казаться», — думает Александр. В груди радостно екает. Возможно, у главы королевских шпионов появилась достойная компаньонка.       Время подтверждает его правоту. Ложь — вторая натура мадемуазель де Ноай. Она вдохновенно и непрестанно врет всем и каждому, ничуть не смущаясь, когда Александр выводит ее на чистую воду. В письме тетке Рене жалобно просит денег для неожиданно расхворавшегося papa, и прежде чем Александр решает послать господина Валло к маркизу, последний прибывает ко двору в полном здравии. Мадемуазель де Ноай в притворной досаде кусает губы в ответ на ехидное замечание патрона: «Должно быть, papa пошел на пользу здешний воздух, месье, потому он быстро поправился». Рене с легкостью лжет гвардейцу, будучи застигнутой в неурочное время в галерее в одном халате поверх ночной сорочки: «Я вышла полюбоваться луной, месье. Взгляните, как она красива». Позади за дверями комнаты Филиппа Орлеанского раздается приглушенный смех английской принцессы. Мадемуазель де Ноай участливо берет под руку жену Гюго, изображая верную наперсницу. Рыжая головка склоняется над ухом Поль Пайан.       — Вы можете мне доверять, моя дорогая, — шепчет Рене, хитро поглядывая на Александра сквозь садовую ограду, что отгораживает птичник от парковой аллеи. — Никто не узнает ваших секретов.       Тем же вечером она рассказывает ему все, что удалось выведать, и чрезмерно доверчивая Поль отправляется в монастырь.       С самим Александром мадемуазель де Ноай не в пример честнее, и он находит особое удовольствие в их двусмысленных диалогах.       — Не расскажете ли вы об устройстве воздушного шара, месье? — громко спрашивает Рене. Взгляд ее так и искрится весельем.       — Я добыла страницу из книги Кольбера, — слышит Александр, — позвольте, я вам ее передам.       Он ловко вытаскивает листок из корсажа, чуть мазнув пальцами по горячей коже груди.       — Ваше приказание будет выполнено, мадемуазель, — сообщает он в пространство, с трудом сдерживая смех.       Ему по вкусу дурачить публику вместе с подопечной, точно они пара расшалившихся детей, чьи проделки пока остаются безнаказанными. Каждое взаимодействие с мадемуазель де Ноай напоминает хорошо отрепетированный танец, где партнеры давным-давно изучили друг друга и теперь искренне наслаждаются очередным релеве или турне. Со временем искусство понимать спутника по одному наклону головы, по одному только взгляду доводится ими до совершенства.       Порой Рене лжет даже в тех случаях, когда скрывать правду не требуется. После неудачного приземления воздушного шара на нежной коже мадемуазель де Ноай распускаются синяки цвета спелой сливы.       — Пострадала лишь моя гордость, — говорит она, баюкая на груди ушибленную при падении руку, — и, пожалуй, мое платье. Шару повезло куда меньше.       Александр невольно вздрагивает при виде свежих царапин на щеке мадемуазель де Ноай и с трудом сдерживается, чтобы не обработать раны самолично.       — Ваше Величество так добры. — Королю достается изящный реверанс.       Рене принимает из рук Людовика золотое яблоко с грацией, сделавшей честь и харитам. По толпе проносятся шепотки. Луиза де Лавальер опадает на стул подобно неудавшемуся суфле, прижимая к вискам смоченный уксусом платок.       Когда карета с бывшей maîtresse en titre отбывает со двора, Александр поворачивает голову, отыскивая в толпе провожающих свою воспитанницу. Та с легкой скукой смотрит вслед рыдающей бедняжке, и Бонтан в который раз задается вопросом, притворно ли равнодушие Рене или же ей и вправду безразлична судьба Луизы. Не поспособствовал ли он появлению при дворе волка в овечьей шкуре, что затаился до поры до времени?       Рене приходит к Александру ночью, голос дрожит от напряжения. Она рассказывает о Генриетте, и сквозь обличительные слова прорывается нотка плохо контролируемой горечи. Александр вспоминает первые дни мадемуазель де Ноай в Версале, ее ночные прогулки по галерее и сдавленные смешки за дверями покоев свиты Филиппа. Не замешаны ли здесь чувства к английской принцессе, не являются ли полученные от нее сведения вызванным ревностью или раненой гордостью обманом? Он осторожно пытается понять мотивы своей подопечной, и та мигом ощетинивается:       — Я служу Франции, месье. Так же как и вы. В моем сердце нет места для иных чувств.       Рене выдают раскрасневшиеся щеки, частое дыхание и затравленный взгляд загнанного в угол зверька. Горячность, с которой она отрицает чувства, свидетельствует об обратном. Значит, Александр не ошибся и не утратил навыка распознавать чужие секреты. В своем отчаянии мадемуазель де Ноай искренна, а потому он склонен ей довериться, прежде проверив все факты. Генриетта оставляет двор вслед за Луизой, чтобы затеряться в глуши Суссекса. Карета уезжает на рассвете, из окна Александр видит свою подопечную: Рене безучастно глядит на тянущийся по грязи след колеи, глаза ее сухи.       Иные люди подобны открытым книгам, Рене же похожа на томик стихов с вырванными листами: при попытке прочесть хоть один смысл ускользает, каждая новая строчка спорит с предыдущей. В ее натуре причудливым образом переплетаются любовь к роскоши, презрение к большей части версальского общества, хитрость лисицы, нежная чувственность и почти слезливая провинциальная чувствительность. Мадемуазель де Ноай, не моргнув глазом, способствует опале Луизы де Лавальер, но плачет горькими слезами над подстреленным на охоте оленем. Рене не боится темноты и готова дни и ночи проводить в тайных проходах, узнавая секреты, но визжит от страха, завидев в комнате безобидную мышку.       Мадемуазель де Ноай соткана из противоречий, и Александр так увлекается изучением ее сущности, что не замечает, как беспристрастное изучение чужих манер и привычек уступает место чему-то большему. Зарождающаяся симпатия может оказаться взаимной, если верить чуть заметной дрожи Рене при якобы случайном касании рук, персиковому румянцу при взгляде на патрона и непривычным ноткам нежности в голосе, когда мадемуазель де Ноай приходит к нему с очередным донесением. Что с этим делать, Александр Бонтан решительно не знает.       — У меня есть конь по кличке Петрушка, — доверительно сообщает Рене, корча смешную рожицу подставленному зеркалу.       Она вновь врет, и Александру об этом прекрасно известно, вопрос лишь в сути неправды. Рене — прирожденная лгунья, что пытается показным враньем убедить учителя в обратном. Что ж, он сам предложил ей подобные уроки, умышленно выбрав искусство обмана. Достанет ли мадемуазель де Ноай наглости упорствовать в своей неискушенности?       — Я знаю всех ваших лошадей, — перебивает ее Александр, — соврите мне о чем-нибудь другом.       — Мне нравится иметь такого покровителя, как вы, — заговорщицки улыбается Рене.       На мгновение от возмущения у него перехватывает дыхание:       — Мадемуазель, не стоит играть с огнем. Помните, вы…       — Принадлежу вам?       Ответом на его вопрошающий взгляд служит беспечный девичий смех. Александр осекается: Рене обвела его вокруг пальца, сказав правду.       — Истина в том, месье, что я не смогу вам солгать. — Рене вмиг становится серьезной. — Вы с легкостью раскусите любую мою придумку. Еще с первой встречи вы помогли мне осознать всю глупость подобной затеи.       — Полагаю, что искусство лести вы также освоили в совершенстве, — парирует Александр и спешит уйти. Сказала ли Рене правду или посмеялась над ним?       Александр разоблачает очередное притворство, едва переступив порог комнаты. Рене делает вид, что спит: волосы цвета свежеразрезанной тыквы в живописном беспорядке рассыпались по подушке, руки разметались поверх покрывала, рот чуть приоткрылся. Солнце подсвечивает абрикосовые веснушки на щеках. Мадемуазель де Ноай кажется воплощением безмятежности в объятиях Морфея, и все же… По затаенному дыханию Александр догадывается: Рене понимает, что он на нее смотрит, но притворяется спящей, ради… Ради чего? Он и сам точно не знает, но на мгновение позволяет ей поверить в успешность обмана. Впрочем, ложь ли это? Понять бы еще, где та грань между коварным обманом и простым женским кокетством.       — Притворяться ни к чему, Рене, — произносит он задумчиво. — Я вижу, что вы не спите.       Его подопечная тут же приподнимается на постели, в нерешительности трет глаза, но, перехватив пристальный взгляд, вспыхивает и опускает руку. Пояснений не требуется, и все же спроси кто Александра, о каком именно притворстве шла речь, он едва ли смог бы ответить.       Александр Бонтан не любит честных людей: правда может оказаться жестокой и причинить страдания.       — Я вас не люблю, — бросает ему Рене де Ноай в свете искр горящего камина. — Вы меня шантажировали, просили красть и шпионить для вас. Никто, пекущийся о моих интересах, не принуждал бы меня к тому, к чему принуждали меня вы.       Александру кажется, что он споткнулся и с размаху угодил в крапивный куст: каждое слово жжется и кусается похлеще ненавистного сорняка. Он деланно смеется, заталкивая собственные чувства под кушетку, говорит о самонадеянности и мнительности, избегает смотреть на ученицу и не видит, с каким отчаянием она выносит обвинительный приговор своему покровителю.       Дверь закрывается за мадемуазель де Ноай, оставляя Александра в смятении.       Я вас не люблю. Я не смогу вам солгать.       Ее слова звучат с подкупающей правдивостью. Он почти поверил. Сегодня Рене предложила ему игру для двоих, и на сей раз Александр позволит себя одурачить, продолжая притворяться до тех пор, пока не признает, что он, как незадачливый паук, попался в собственную, сотканную из вранья, паутину.              Я не люблю вас.       Он с трудом разжимает запекшиеся губы.       — Лгунья.       Произнесенное слово сочится горечью и обреченностью, камнем срываясь в пустоту.