К вершине Фудзиямы

Солнце топит склон. Одиноко торчащий каменный штырь гордо выпирает на фоне неба. Маленький Тацума, задрав голову, смотрит вверх, пока перед глазами не начинают плясать черные точки. Закрытые веки становятся прозрачными, розовый свет льется прямо сквозь них. Тацума моргает, смахивает набежавшие на ресницы слезы и отворачивается. С замирающим сердцем чувствует, как земля в этот самый момент начинает уходить из-под ног и расползаться — стоило лишь на секунду отвлечься. Колени и ладони разъезжаются в стороны, камешки со стуком катятся вниз по склону. Пальцы скребут обо что-то твердое и ненадежное. Руки и ступни съезжают, локти вздымают борозды, и его самого, словно потоком, уносит куда-то против воли. Камни с грохотом сыплются в бездну под ногами. — Мамочки! — коротко выдыхает Тацума, и его тут же утягивает вниз. Земля и небо долго летят кувырком. Солнце, облака, верхушки деревьев мчатся круг за кругом, пока Сакамото наконец не впечатывается спиной во что-то твердое, остановившись. Небо снова оказывается наверху, а земля — там, где ей и положено. Сакамото лежит на ней, распластав конечности словно морская звезда, выброшенная на берег, и смеется во весь голос. Когда-нибудь Тацума заберется на этот склон. Да что там на этот, когда-нибудь он пешком поднимется на вершину Фудзиямы. — Опять коленки все содрал, что за ребенок. Тацума помнит широкую, иссушенную старостью ладонь деда, треплющую его по макушке. — Фудзияма? Хо-хо. Фудзияма высокая. Заберешься — сможешь достать солнце рукой. Тацума не верит в дедовы байки, но обещает себе, что попробует, когда доберется до вершины.   В кривую расщелину гор, словно в лунку, нырнуло солнце. Сухой ветер треплет волосы Сакамото, жжет потрескавшиеся губы. Весь этот незапятнанный, когда-то кристально-чистый мир окрасился для Тацумы в ярко-алый. Он кусает щеку изнутри, чтобы не разреветься на глазах у друзей — не маленький ведь уже. Живой, живой, живой — отстукивает бешеный ритм сердце. И тот живой, и этот. И сам он тоже живой. Тацума проводит языком по запекшейся кровавой ранке на своей губе, чувствует ее соленый привкус. Гинтоки что-то говорит ему, почти кричит в самое ухо, только Сакамото не слышит. В его ушах звенит «живой, живой, живой». — Отдай, говорю, меч, — Сакамото смотрит на рот Гинтоки, который отчетливо артикулирует слова, будто говорит с умалишенным. — Сдох он уже, посмотри. Ты ж ему морду почти в фарш превратил. Отдай меч. Сакамото опускает взгляд под ноги, смотрит на странное мертвое существо. Мертвое существо косится на него единственным уцелевшим, узким и застывшим зрачком. В клочьях шерсти спеклась кровь. Сакамото тут же спихивает свой меч Гинтоки в руки, лишь бы тот забрал его поскорей, кидается в сторону, падает коленями на землю и долго блюет. Пока его выворачивает наизнанку, он все еще слышит, как гудит в ушах разбуженная кровь. Живой, живой, живой.   По дороге в Эдо есть постоялый двор. Там пахнет человеческим потом, пыльной одеждой и готовящейся едой. — Две порции риса. Это первая фраза, которую Сакамото произносит за три дня. Прочищает горло и повторяет: — Две. Толстяк в фартуке, местный повар, лезет в кастрюлю половником, зачерпывает оттуда рис и кладет в чашку. Щедро, с горкой. — Спасибо, — говорит Сакамото и широко, чересчур радостно улыбается. Не столько хмурому повару в фартуке, который тысячу раз на дню слышал эти слова и едва кивал в ответ, сколько самому себе. Разговаривать приятно, пусть даже с незнакомцем. Ощущать, как присохший язык отлипает от глотки и рот воспроизводит чудесный звук, называемый человеческой речью, как собственный голос растворяется в шуме голосов десятков других людей. Сакамото шел пешком три дня. Мозоли на ногах теперь горят и пощипывают. На пыльной, уходящей за горизонт дороге он был в полном одиночестве — еще немного, и он начал бы разговаривать сам с собой. Лица таких же утомленных дорогой людей на постоялом дворе глядят в пол. Кто-то толкает Сакамото в спину локтем, оттесняя от стойки. Он пошатывается, ловко удерживает в руках чашку, из которой едва не вываливается рис,и идет искать свободное место за столом. В столовой сконцентрировался запах грязных ног и немытого тела, смешанный с запахом вареного риса. Сакамото нагибается к своей чашке, принюхивается. — Это мое место, — говорят ему. — С чего бы? Сакамото вонзает палочки в рис, не обращая внимания на назойливый голос за спиной. — Я его занял, — отвечают ему. — Прости, приятель. На нем не написано, или я не заметил. — Неважно, это мое место. — Слушай, давай разойдемся по-хорошему. И ты пойдешь, поищешь себе другой стол. Сакамото терпеливо кладет палочки на тарелку, хотя не ел уже почти сутки, и живот скрутило тугим узлом — вот-вот пойдут судороги. Сакамото оборачивается к стоящему за спиной молодому самураю. Самурай, сдвинув брови к переносице, сурово глядит на него в ответ и кладет ладонь на рукоять меча. — Ой-ой, а ты не из тех, кто бросает слова на ветер, да? Я понял, а-ха-ха! — Что смешного? — самурай дергает плечом. — Мое это место. — А ты упрямый. — Ну, как знаешь. Самурай крепко сжимает плечо Сакамото, без труда отодвигает его самого в сторону, протискивается между чужими телами и садится на скамейку почти впритык. Ставит на стол свою чашку, растопыривает в стороны локти и спокойно ест. Тацума, зажатый между своим соседом слева и наглым самураем, усевшимся чуть ли не ему на колени, тоже выставляет локти, не собираясь уступать ни сантиметра свободного пространства на столе. — Да что с тобой не так? — Я сказал, чтобы ты сваливал с моего места, — глухо произносит самурай с набитым ртом. — А-ха-ха! Ты странный, но ты мне нравишься. Самурай косится на Сакамото, косится недружелюбно, вытирает с губ налипшие зернышки и отвечает: — А ты мне ни капли, кучерявый.   — Я не самурай, — говорит самурай. — Тогда зачем тебе эта штука? Сакамото тычет пальцем на висящий за поясом меч. — Поступаю на службу. Без него там никуда. — Правительственный пес? — Вроде того. Какие-то проблемы? Сакамото смеется, хлопает самурая, который называет себя не самураем, по плечу. Он уже обещал угостить его второй порцией риса. — Хиджиката Тоширо, — представляет тот, когда перед ним ставят свежую дымящуюся чашку риса. От хлопка по плечу Хиджиката брезгливо морщится. — Собираешься в Эдо? — Все туда бегут. Как крысы с тонущего корабля. Новый приятель Сакамото носит чистое кимоно, и у него длинные, забранные в хвост волосы. — Как насчет покурить, Тоширо-кун? — Я не курю. — А это и не табак, а-ха-ха! — Сакамото откидывается на скамейке, вытянув ноги и сцепив руки за головой в замок. Сакамото ненавидит молчание. К тому же, этот вечер слишком хорош, чтобы проводить его в одиночестве.   Звезды перемигиваются в небе. В астрономическом атласе, за который Сакамото отвалил целую кучу денег, они статичные и безжизненные. Тацума делает затяжку, вдыхает в себя крепкий дым вместе с ночным воздухом. Небо несется ему навстречу, летит со скоростью света и ударяется прямиком в лоб. От столкновения начинает кружиться голова. — Эй, ты в порядке, кучерявый? — Еще как, а-ха-ха! Сакамото затягивается напоследок и передает Хиджикате самокрутку. Они лежат посреди поля в холодной траве, далеко от людей, словно выброшенные за границу реального мира. — Правительство издало новый указ. Скоро все самураи сложат мечи, слышал? Хиджиката затягивается неглубоко и осторожно. — Слышал. Что это за самурай — без меча? Хиджиката поворачивает голову. Он больше не хмурится, взгляд проницательный, глаза поблескивают в темноте. — А ты ведь из Джои, верно? — Верно, — говорит Тацума и чувствует, как сердце подпрыгивает в груди. От холодной травы по коже бегут мурашки. — Когда-то, когда я был маленьким, не старше пяти лет, я мечтал, что взберусь на вершину Фудзиямы... — Фудзиямы? — между бровей Хиджикаты залегает тревожная складка, когда он пытается выстроить логическую цепочку событий. — Ну и как? — Я еще в пути, — улыбается Тацума. — О, — отвечает Хиджиката.   Огонек на кончике самокрутки безжизненно тухнет. Тоширо поднимается на корточки и тут же теряет равновесие, наваливается на один бок, ощупывает под ладонями землю. — Что за дрянь такая? — бубнит себе под нос. Сакамото чешет затылок: — Надо пойти отлить. — Подожди, я с тобой. Хиджиката неуклюже переваливается с одного бока на другой, как медведь после спячки, и встает в полный рост. Плетется к ближайшему дереву, пристраивается неподалеку от Тацумы. Тот расстегивает штаны со второй попытки, чуть прогибается в пояснице и, расслабившись, запрокидывает голову. Две струи синхронно ударяются о дерево. Сакамото слушает их журчание и не может согнать с лица улыбку. Голова все еще идет кругом. Он глядит в распахнутое звездное небо и лишь краем глаза замечает, как Хиджиката встряхивается и запахивает подол кимоно. До ночлежки они бегут по холодной траве бегом. Сакамото вдыхает запах белил, сосредотачивает взгляд на бледной восковой щеке. Девица гладит его по волосам, нежно, словно не любовница, а мать. — Эй, ты что, дурачок, плачешь, что ли? Тацума шмыгает носом и пытается улыбнуться. Выражение лица получается каким-то дурацким и не подходит ситуации. — Я ведь у тебя первая? Девица шепчет Сакамото на ухо что-то непристойное и в то же время невинное. Когда он обнимает укрытые шелком полные бока, его обдает запахом мускуса. Он потратил на проститутку последние гроши, но ни капли не жалеет об этом. Освобождая ее дрожащее тело от слоев одежды, один за другим, Сакамото бросает взгляд на прозрачную ширму, где два силуэта сплелись в одно густое чернильное пятно. Можно различить контур спины Хиджикаты, его приподнятые плечи и худые ноги проститутки, обвившие его поясницу. Тацума, краснея до ушей, отворачивается. Возня за ширмой становится слишком громкой. Хиджиката, достигнув пика, рычит как разбуженный дикий зверь. Проститутка смеется. Сакамото, обнимая запах мускуса и белил, думает, что после этой ночи сможет называть себя настоящим мужчиной.   В утренней дымке виднеются крыши Эдо. Хиджиката, прошедший весь оставшийся путь вместе с Сакамото, прощается сухо. Глядит в землю и не пожимает протянутой руки. — Прощай, кучерявый. Береги себя. — Можешь звать меня Тацумой, Тоширо-кун, а-ха-ха! Сакамото чешет затылок и потом еще некоторое время глядит на удаляющуюся спину молодого самурая, называющего себя не самураем.   Спустя месяцы Сакамото кажется, что вершина Фудзиямы уже не так недосягаема, как прежде. Каждый день, просыпаясь в каюте своего космического корабля, он глядит в лицо черной бездны. Он поднялся настолько высоко, откуда сама Земля кажется круглым цветным ядрышком. Сакамото сжимает в ладони рукоять револьвера. Металл жжет кожу. — Я пацифист, ребята, а-ха-ха! Серьезно, давайте забудем это недоразумение. — Недоразумение, говоришь? А торговать на нашей территории тебе кто разрешал? Сакамото чувствует каждый выступ металла под своими пальцами. Ритм бегущей по венам крови зашкаливает, сердце вот-вот пробьет грудную клетку. Тацума знает, как выглядит смерть, он видел ее уже много раз в своей жизни. Сегодня это выброшенное в вакуум тело, покрытое корочкой льда, и открытый шлюз. Двое аманто довольно бесцеремонно хватают его за плечи, приподнимают голову и всовывают дуло пистолета в рот. Сакамото умеет смеяться даже с вставленным по самую глотку железным стволом. — Что ты там сказал? Не слышу, — рычит аманто. Дуло, стукнув о зубы, выходит наружу, и Тацума жадно глотает воздух. — Сегодня не ваш день, простите, а-ха-ха! — Какого хрена это ублюдок все время ржет? Просто пристре!.. — не успевает договорить второй. Оба аманто мягко и медленно оседают на пол. Из дымящейся раны струйкой бьет бурая кровь. Сакамото виновато чешет затылок и глядит на строгую, угрожающую фигуру Муцу, молча убирающей пистолет в кобуру. — Чуть не попался. — Невелика потеря. Сакамото вытирает рот, чувствует, как тревожно дергается в горле кадык, и прикусывает изнутри щеку.   Спустя два года Тацума наконец чувствует твердую землю под ногами. Местное сакэ, разливаемое в закусочной Кабуки-чо, вкуснее и слаще любой космической дряни. Для Муцу он тоже прихватит пару бутылок на борт, думает Сакамото, отключая рацию и усаживаясь за стойку. — Это мое место, — говорят ему. Голос за спиной до боли знакомый, и у Тацумы рождается странное ощущение дежа вю. Сзади кто-то дышит на него табаком. — Если не свалишь, арестую за нарушение общественного порядка. Сакамото, не веря самому себе, оборачивается и смотрит в глаза Хиджикаты Тоширо. В те самые наглые, с прищуром, темные глаза. — О, — говорит Тацума. — Какого хрена, кучерявый? — говорит Хиджиката. Потом вздыхает, садится на соседний стул, ерошит волосы на затылке и пододвигает к себе пепельницу. — Не думал, что увижу тебя снова. — Надо же, ты обрезал волосы и отрастил щетину, Тоширо-кун, а-ха-ха. — Не тычь в меня пальцем, а то еще подумают, что мы знакомы. Сакамото наливает себе выпивку и краем глаза косится на лацканы формы Шинсенгуми. — Я думал, ты собирался лететь в космос. — Так и есть, — кивает Тацума и впервые замечает, что Хиджиката умеет улыбаться. — Я бы выпил за тебя, но я на дежурстве.   Звезды над ночным небом Эдо похожи на бледные призраки. Их слабый силуэт можно разглядеть разве что в телескоп. — Знаешь, ты странный, — признается Хиджиката и добавляет в сторону: — Все кучерявые странные. — Я самый счастливый человек во вселенной, а-ха-ха! Примятая трава под боком такая же холодная, как в день его первой встречи с Хиджикатой. Сакамото болтает в воздухе ногами и смеется. Красный огонек вспыхивает в темноте. В городском парке в это время суток нет ни души. Где-то на орбите пристыкован корабль, и отсюда, снизу, наверно, тоже кажется крохотной звездочкой. — Почему-то я тебе верю, — Хиджиката затягивается самокруткой. Сакамото сцепляет руки за головой и, закрыв глаза, чувствует, как ему навстречу несется небо. Искры сыплют из глаз. — Я вижу млечный путь, а ты? — А я вижу нашего командующего в балетной пачке, бред какой-то... — Хиджиката морщится и передает самокрутку обратно. Рядом шуршит трава. Помолчав, Хиджиката перекатывается на бок и, подперев голову, смотрит в лицо Сакомото: — Как же твоя Фудзияма? Забрался, ну? Тацума улыбается и качает головой. Он не знает, как объяснить, что путь к ее вершине — длиной во всю его жизнь.