ради любви будет гореть весь мир.

С высоты птичьего полета открывается изумительный вид на утопающий в оранжево-алых языках пламени Петербург. Через панорамные окна трехсотметровой башни взгляд цепляется на всполохи огня и кольцами уходящий в небо дым в центре, у Петропаловки видны темные сгустки, там, кажется, веселье затянулось, и полыхать будет еще долго. Огненные вспышки отражаются в голубых глазах, завороженно следящих не иначе как за загадочным посланием, оставленным для нее одной. «Весь мир к твоим ногам положим, сожжем к чертям за один упавший волосок» — это не просто слова, выкинутые в момент уязвимости, это клятва, непреложный обет, если хотите, которые в двойном размере имеют больше силы, больше значения, больше любви, которую рыжие бесы не умеют выражать правильно, традиционными словами, но умеют показывать в ином формате. И Александра видит: видит, как сгорает дотла башня, и шпиль косится в сторону, падая на соседнее, уже подожженное здание; видит, как вдали через удаляющийся ввысь столб иссиня-черного дыма мелькают красно-синие пятна полицейских машин, наверняка петлящих по улицам, но так и не поймавших тех, кто устроил по городу настоящее красно-оранжевое марево. Для всех — это акт террора, серийные убийства и какой-то синдром Бога у виновников этого коллапса, для Саши — это эффектное шоу, за которым можно наблюдать часами с восемьдесят седьмого, последнего, этажа башни. Свист за спиной, почти не слышимый, но уже такой привычный, заставляет коротко усмехнуться. Саша не оборачивается, но фокус смещается не на вид из окна, а на стекло, через которое отражается высокая темная фигура, стоящая за спиной. Черные крылья за спиной кажутся необъятным плащом, расходящимся в разные стороны и накрывающим, словно мгла, тяжелым одеялом. Крылья широкие, длинные, с острыми, но мягкими перьями, они выглядят как смертоносное оружие в руках мастера, но Саша знает, как нежно они прячут ее в своем коконе, как чувственно их владелец отзывается на ласковые касания и почесывания между перышками, как удобно быть накрытой и согреваемой их теплом во сне. Птица расправляет их и убирает за спину, продолжая молча стоять за спиной и сверкать в потемках янтарными глазами, в которых читается самодовольство, сытость и гордость. У Саши по спине легкий морозец — мурашки от жара чужого тела, стоящего неприлично близко, расползаются теплом по коже и легкой дрожью в пальцах. — Красиво, да? — Птица говорит вкрадчиво, немного каркающе-низко, осматривая город. Он с высоты башни как на ладони. Их с Птенчиком творение — пламя терзает, в своих объятиях рождая людскую агонию, от этого эйфория по венам разливается, выбрасывая эндорфины. Собственное превосходно голову кружит не хуже итальянского полукрасного, распитого на троих накануне. Вспоминаются выдержки из новостей, над которыми смеяться возникает желание, — «…психическое заболевание или комплекс Бога, который и движет преступниками…». — Петербургу идут цвета огненного марева. Перестает быть блеклым и серым, окрашивается в свои цвета величия. Шепот хтони почти над ухом будоражит. Он говорит плавно и мягко, но в каждом слове скрыта определенная нотка, услышать которую дано не каждому. Саша их слышит, потому что такие нотки только для нее одной. И каждый раз доводят по-разному — до эмоционального восторга или тихого трепета, до восхитительного смущения, когда щеки покрываются очаровательным румянцем, или непривычного для нее ощущения бабочек внутри, до дрожащих бедер и тихих вздохов или взмокшей, часто вздымающейся груди. Но сейчас Птица не делает ничего. Пока что. Взгляды бросают через отражения в окне, будто телепатически общаясь, ловя каждую мысль глазами. — Тебе понравилось наше небольшое шоу, принцесса? — его голос обволакивает, как мелодия арфы. Он словно путь направляет, которому хочется последовать. Саша усмехается — в отражении видно, как губы растягиваются в нагло, то ли провоцируя, то вызов бросая, то ли реагируя беспечно. Знает, что это не останется незамеченным и будет, своего рода, сигналом, этакой легкой провокацией, от которой не сбежать. Любительница ходить по краю, играть с огнём — почти буквально — и всячески выходить за рамки. Птица делает один короткий шаг вперед и прижимается к спине Александры, еще не зажимая между собой и окном. Просто стоит, вдыхая аромат волос, и ловит взгляд ее в окне. Обстановка вокруг словно по щелчку сгущается, становится интимнее, тяжелее и горячее, будто горячий воск на кожу проливают. Каждая секунда, как песок, утекает сквозь пальцы, но время не теряется понапрасну, напротив, замедляется, отделяет их от всего остального мира. Птица ведет смоляной рукой с длинными и острыми когтями, являющимися и идеальным оружием, и увлекательным средством для раздразнивания Александры, по нежной руке, не царапает, но обозначает, что может начать. Сейчас лишь мнимая ласка, как предупреждение. Затишье перед бурей, где буря — абсолютное и кровожадное безумие, в котором любят купаться они двое. Трое, точнее, но хтонь слишком жаден и слишком нетерпелив, чтобы ждать, и позволяет себе насладиться Александрой в гордом одиночестве, не деля, а самостоятельно купаясь в ее внимании, да и сам не соревнуясь с Разумовским за право любовью укутать, как крыльями, что довольно показательно, будто крылья — та зона, в которой собственничество ощущается особенно ярко. — А оно было для меня, Пташка? — голос приторно-пряный, мягкий, как бархат перьев, подделанный под внеплановую игру в провокации. Кто сдастся первым. Идея была слишком соблазнительной, чтобы не позволить ей осуществиться, тем более пока они одни — она примерно понимает, когда появится Чумной доктор, и можно будет или свернуться, или напротив продолжить большим пылом и напором, чтобы увидеть даже через птичью маску полыхающий пожар в червонных глазах. Но пока того нет, Саша сосредотачивается на хтони, так близко к ней стоящему, что на дыхание жаркое отзывается мурашками вдоль позвоночника, а контраст прохладных когтей с неожиданно жаркой кожей, будто лихорадкой она заболела, туманит разум и взгляд. Вокруг будто пустота, и акцент лишь на ощущениях — закрыть глаза хочется и отдать во власть знающих твое тело рук. Никто не говорит, что так произошло давно, и разрешение безмолвное не нужно. — А у тебя есть другие варианты? Вопрос растекается в своей манерности, четких границ не имеет — верти, лепи, что хочешь, выбор дает неопределенный, потому что знает, что вариантов нет и быть не может, а игры — часть их не размеренной, безумной жизни без которой не было бы скучно, но было бы однозначно не так весело. Носом хтонь ведет по волосам, запах персика и сладковатой лаванды ласкает, им хочется надышаться, потому что это ее, родной запах, другого такого — нет. Смех — тоже исключительный, сейчас тихий, бархатный, с легкой издевкой и даже наглецой, и Птица осторожно щипает ее за бедро, пока что больше играючи, чем соблазняюще и даже интимно, но касания когтями как разряд током, от которого Саша поддается назад по инерции и, не отрывая взгляда от отражения за своей спиной, трется по ткани костюма, задевая кромку кожаного ремня. Словно невзначай, случайно, из-за резкого всплеска импульса, от которого дыхание сбивается (хотя не совсем от него, и Птица это знает), а ноги подрагивают. — Ну не знаю… — Саша тянет мягко и обольстительно, словно по шелку ведет руками, смакуя возможность поиграть, ведь хтонь никогда не будет против небольших кошек-мышек в отличие от Чумного доктора, для кого послушание и дисциплина — важнее игр, играющих возбуждением на нервах и первую дрожь посылающих по телу. То, конечно, тоже обладает своим неповторимым шармом, от которого все зудит от желания — хочется быть послушной девочкой для своего папочки — однако внутренняя язва и непокорность сильнее невидимых пут на руках, и Птица-хтонь позволяет это демонстрировать с собой, правда каждым собственным ходом передавливая эту строптивость. — Всякое бывает, птичка, у вас же так много поклонниц… В любой другой момент взыграло бы собственничество, и Саша ногтями впилась бы в черную кожу, но сейчас это ловушка, хитрая с подковыркой, и она и в лице не меняется, смотря на хтонь за спиной с дерзкой ухмылкой. Очевидным становится, что это ошибка, когда Птица руки на бедра спускает, с нажимом проводя когтями и юбку приподнимая ими. Царапины не наносят дискомфорт, лишь подстегивают, и тело (не)осознанно выгибается навстречу, прижимаясь грудью к стеклу, а мягкой частью к телу позади. Провокация, и Птица видит это не столько в движениях, сколько в хищной улыбке и задранном гордо подбородке. Нравится — и Саша это знает, встречая в отражении этот знакомый блеск в глазах. — Поклонниц много, Сашенька, — в ухо шепчет, намеренно касаясь губами места за ушком губами, и сжимает руками за тазовые косточки, задирая юбку полностью и притираясь к коже перьями, немного щекоча. — А наша любимая девочка у нас одна, amore mio. Саша будто невзначай голову откидывает, открывая шею почти приглашающе, и Птица незамедлительно припадает к ней губами, вспарывая когтями кожу на бедрах. Те не идут кровавыми линиями, но красноречивые полосы медленно взбухают. Птица Сашу вжимает в широкое стекло окна, заставляя смотреть на ночные огни города и кое-где полыхающие пожары, устраиваемые другим им. Он щекочет ей спину перьями, пока обманчиво-ласково выцеловывает шею, а руками с обсидиановыми когтями скользит по бедрам, кончиками царапая кожу и обводя многочисленные родинки, словно собирая их в созвездия. Он к обнаженным бедрам притирается, толкается между ног, лишь дразня, давая почувствовать его желание и возбуждение. Но рано, даже несмотря на дрожащие колени и редко срывающиеся стоны, тяжелое дыхание и попытки цепляться за стекло, чтобы не упасть. Рано, потому что не слышны еще за спиной тяжелые шаги от массивных берцев, низкий бархат голоса, спрятанного за птичьей маской, шорох стелющегося по полу едва-едва плаща. — Ты уже такая мокрая, а я ведь еще ничего не сделал, — Птица каркающе смеется на ухо, покусывает мочку, пока скользит левой рукой к клитору — совсем немного стимуляции, чтобы суметь довести, расплавить в собственных руках. Саша глушит стоны, кусая губы изнутри, но хтонь этот расклад не устраивает, потому вгрызается губами в плечо, и, когти втягивая, надавливает на клитор, массирует едва-едва, словно просто проверяя, а на самом деле получая садистское удовольствие от этих медленных издевательств. Первый вздох — почти возмущенный, сразу же глушится более расслабленным и довольным, словно она хитрая лисица, добившаяся своего. — Как просто тебя завести… — Гад… — шипит как будто искренне, опираясь руками о стекло, но подставляется не без наслаждения в глазах, смеясь над хтонью в его попытках выдавить сладостные стоны. Несколько прядей прилипают к загривку — душно, окно успевает запотеть немного, и ладони скользят. Лишь благодаря хтони удастся удержаться на ногах и концентрироваться лишь на твердом члене, упирающемся в ягодицу. — Это твой пистолет или ты так рад меня видеть? — язвит саркастически, однако, сама трется вдоль члена, словно насаживаясь. Мазохистка, наслаждающаяся заведенным Птицей. Тот лишь усмехается тенью, притираясь ближе, бесстыже скользя руками, распаляя, словно пытаясь разбудить бушующий в глубине вулкан, и до взрыва остаются считанные минуты. Птица не отвечает, позволяя продолжить вести в этой игре, где каждое касание — электрический импульс, заставляющий вдохнуть внезапно терпкий и сухой воздух. Хтонь словно выжидает нужного момента, чтобы услышать долгожданное, протяжное и молящее, прежде чем проникнуть к податливое, гибкое тело, продавить поясницу, держа в своем крепком захвате, и издевательски мучать, замерев внутри, не двигаться и одними словами доводя до томных вздохов и тихих всхлипывающих стонов. Он бедрами ведет, чтобы член, как по маслу, скользнул между бедер, коснулся дразняще половых губ, почувствовал сочащуюся влагу. Птица губы растягивает в более широкой ухмылке — самодовольной и гордой, его работа, не Чумного доктора, но и чувствует, что тот близко, будто в ноздри ударяет запах гари, копоти, дыма и крови, от того золотистые глаза наливаются предвкушающей дымкой, и зажимает между собой и стеклом Сашу сильнее, словно готовясь встретить Чумного доктора в самый пикантный, острый момент, стреляя хищным взглядом и блестя оскалом. Саша охает, прижимаясь щекой к стеклу, и расплывается в столь же хитрой улыбке, выгибаясь, как возможно, будто проезжаясь по члену, вызывая сдавленный рык за спиной. Собственное невинное «ой» вырывается как будто невзначай, на деле — лишь отблеск таящегося суккуба, которого обнаружить можно в искрящихся голубых глазах. Саша голову поворачивается слегка-слегка, чтобы мазнуть острым взглядом по хищному оскалу и выгнуться сильнее, сдавленно охая и имитируя насаживание, сразу же получая реакцию — длинные когти впиваются в тонкую кожу, удерживают на месте, едва-едва разрывая тонкий слой. Невербальное предупреждение, от которого холодок щекотливый и приятный от загривка по позвоночнику бежит. — Так-так, и что тут происходит? — грубый низкий голос, искаженный маской, раздается словно эхом, контрастируя с долгожданным шорохом плаща и тихими, но тяжелыми шагами берцев. Сашу пробирает приятная дрожь, теплой волной скапливающаяся внизу живота, неосознанно бедра сжимает, и хтонь хрипло рычит, хотя доволен донельзя. Перья на крыльях трепещут, зная, что будет, и дожидаясь продолжения, от которого пахнет разгорающимся пожаром. От Чумного доктора действительно пахнет только что сгоревшей плотью и кровью, даже не видя броню можно сказать про остаточную копоть на грудной области и явственно ощутить осевшие огненные искры. — Не слышу ответа. Хтонь и не думает отстраняться, хотя его двойник приближается почти бесшумно, как лев, напавший на след трясущейся от страха антилопы. Он, напротив, сильнее жмется к груди, притирается членом, вызывая шумный вдох, и ждет, ведя языком по губам. Реакция Сергея всегда вызывает почти детский восторг, особенно, когда хтонь не следует выстроенного Чумным доктором плана, и сейчас улыбка бессовестная и наглая, когда целый куш срывает один, не делясь и даже не сообщая об этом. Саша сглатывает, мурашки по коже от растущего опасного напряжения проявляются острее, она даже пытается двинуться, но только снова и снова делает хуже, касаясь влажными губами твердого, сочащегося предэякулятом члена, от чего стонет немного наигранно, запрокидывая голову на плечо хтони. — Птичка, а ты уже вернулся, быстро-то как… — с демонстративным разочарованием тянет Разумовский, сжимая бока Алексадры крепче и как бы случайно скользнув между бедер снова, раздражая чувствительную кожу. Томный вздох после повисшей тишины кажется громом среди ясного неба и будто звоночек для всех. Чумной доктор передвигается плавно, словно призраком парит над землей, по-птичьи склоняет голову, оказываясь неприемлемо (что это такое в их-то взаимоотношениях) близко, так, что уславливается тяжелый металлический запах. И запах жженого мяса. От смеси, бьющей по обонянию, внутри все стягивается раскаленным жгутом, и дыхания не хватает, будто в самый нужный момент перекрывают кислород. Саша голову поворачивает, прислоняясь другой щекой к стеклу, чтобы с высокомерным вызовом взглянуть в глаза через скрывающую все маску, и красноречиво проводит языком по обкусанным губам с едва зажившими трещинками. — Решил отхватить лаковый кусочек и думал, что это сойдёт тебе с рук? — ледяной тон считывается даже через очевидные помехи, однако это лишь больше раззадоривает, больше зажигает внутри вечный огонь, распаляя лишь языки, делая их опаснее. Хтонь целенаправленно злит, зная, что внутреннее раздражение будет клекотать неприрученным зверем, и оттого плотоядно улыбается. Обожает эти игры с Чумным доктором, похожие на перетягивание каната, а на деле жгучие провокации, сплетающиеся воедино, нужны для их Александры, для красноты щек и ушей и попытки это скрыть, для холодка, бегущего по коже, от которого избавиться теплом прикосновений надо, для ласкающих уши вздохов и стонов, оседающих как мелодичная симфония в аудиовизуальной памяти. Они оба чувствуют, как Разумовский прожигает сквозь маску их взглядом, однако это работает ровно наоборот — хтонь знает, что Птичка взгляда сводить не будет, потому довольно красноречиво сжимает ягодицу, не убирая смертоносных когтей. Те кожу рвут легко, оставляют после себя кровавые полулунки, и Птица дразняще размазывает выступившие капли крови. — А ты какой-то непозволительно медленный. Ты так не считаешь, Сашенька? — к уху наклоняется, все также не сводя золотистого прищура с Чумного доктора, и губами касается нежной кожи, почти целомудренно оставляя поцелуй, хотя обстановке внезапно становится на несколько градусов интимнее. Саша хоть и растягивает губы в ухмылке, однако по незначительным движениям пальцев и мимике очевидно, что изнутри пробирает поцелуем, и едва ли не дрожит, теряясь в красочном желании наконец получить то, что хочет. — С-считаю, — запнувшись, отвечает, замечая, как Чумной доктор почти незаметно для любого другого глаза переминается, подкараулив жертву. — Я, конечно, с удовольствием проведу время с тобой, раз больше желающих не имеется. — змеиная прыть сочится пряным ядом, но тот не смертельный, скорее въедающийся глубоко в днк и присваивающий себе, отражающий терпкую, глубинную любовь с огненными вспышками и пропастью без дна. Саша ахает тихо — хтонь, конечно, не останавливается, он словно играет на кларнете, то ли укрощая проснувшуюся изворотливую змею, то ли напротив заставляя сильнее расправить шапку, провоцируя на нападение. Чумной доктор делает несколько шагов, и теперь его дыхание, низкое, тяжело, можно услышать сквозь маску. Мурашки ползут по коже, и Саша, словно понимая намерения второго демона, приподнимает голову — светлая кожа шеи кажется чистой и невинной, и она приглашает вкусить запретный — или не совсем — плод, смотря из-под полуприкрытых ресниц. Чумной доктор стягивает маску и опускает на подбородок ткань костюма, шумно выдыхая, и в этом звуке считываются все эмоции, от которых ослабевают ноги. Он склоняется к оголенной шеи — хтонь удовлетворительно порыкивает — ведет носом по мягкой коже, касается местечка за мочкой уха, оставляет целомудренный поцелуй, а хтонь же сильнее сжимает когти на коже, и они идеально балансируют на грани грязной похоти и чувственной нежности, им свойственной очень и очень редко. — Напрасно думаете, что ваша шалость… — отвечает шипяще, отрываясь от шеи и смотря в глаза Птице, однако не теряя холодной интриги в интонации. Саша облизывается, в ожидании продолжения смотря, приподняв бровь вверх. — Останется безнаказанной. Все происходит быстро, чтобы заметить передвижения и смену позы. Хтонь следует безмолвному приказу, пока что притворяясь достаточно дисциплинированной тварью, зная, что дальше будет веселее, и делает пару шагов назад, от окна отходя вместе с Сашей, и Чумной доктор спиной опирается на окно, властно притянув девушку к себе. Хтонь, будто прицепившаяся пиявка, следует каждому шагу и хищно в темное золото смотрит, пытаясь прочесть. Каждый раз — провал, если Разумовский сам не позволяет открыться. Саша едва ли не касается чужого носа, настолько расстояние ничтожно, и хтонь сзади прижимается совершенно бесстыдно, зажимая разгоряченное тело между собой, также отдающим тепло, и прохладным костюмом, от которого по инерции дернуться хочется, но напротив ближе жмется, становясь плавкой, тягучей, как глина, изгибается, как кошка, играя на нервах и терпении. И если у хтони его много, иначе бы давно позволил себе не дожидаться Чумного доктора, то у второго рыжего беса терпение — понятие относительное, и он уже, будто крадя внимание у пернатого засранца, руками, облаченными в шершавые перчатки, скользит по телу, пачкая обнаженные участки оставшейся на кончиках копотью и золой. — Какая шалость, дорогой? Я просто соскучилась, не более того… — игриво наматывает прядь волос на палец, в глаза смотря бесновато. Играть на струнах птичьей души — привилегия, доступная не каждому, а Саша знает свою исключительность, знает себе цену и знает, что каждая ее выходка в целом эфемерна, если без попыток в самоуправство получать достойное и заслуженное наказание, которое, однако, не приносит ничего, кроме морального удовлетворения и физического удовольствия, искрами вспыхивающего каждый раз. Будто огонь — то, что всегда жило внутри, как подстегивающая сила, в нужные моменты вырывающаяся наружу. Кокетство Саши Птицам нравится, Чумной доктор не роняет самодовольной усмешки, как хтонь, однако поднимает руки с бедер повыше, задирая платье основательно, отчего каждое движение становится более острым почти до слетающих с губ выдохов — но в эту игру могут играть трое, лишь потом, может быть, с удовольствием сдаться в четыре любящие руки, но когда кипение дойдет до бурления и в ухо прошепчут рычащее «Доигралась, Сашенька». В ответ лишь тяжелое молчание и жаркое дыхание — настолько мало расстояние между телами. Саша губы облизывает нетерпеливо, пытаясь сдвинуться так, чтобы получить больше тактильного контакта, но руки крепкие, руки не гуляют по телу, а зафиксировано лежат, не давая пошевелиться, будто жестами и языком тела показывая, на чьей стороне сила и власть этим вечером, оттого желание не подчиняться отражается в проникновенно чистых глазах, которые лишь кажутся светом небес, а на деле в них царит адский огонь, являясь полноправным хозяином скрытого под оболочкой иллюзорной невинности пышущего жаром ада. Саша, несмотря на касания, которые будоражат, сбивают дыхание и заставляют предательски выгибаться навстречу, смотрит с вызовом, издевательски блестящим в глазах. Саша смотрит и слушает — дыхание хтони чуть пониже уха волной цунами сбивает все бесстрашные мысли и провокации, крутящиеся на языке, а рука Чумного доктора, скользнувшая на внутреннюю сторону бедра и контрастно мягко прихватившая кожу, выбивает позорно не своевременный вздох. — Упс, и сдержаться уже не можешь? Ай-яй, где же твоя выдержка, милая? — шепот Птицы на ухо вкрадчивый и самодовольный донельзя, а возмутиться Саша не успевает — секундной переглядки Птицам хватает, чтобы пернатый притянул девушку к себе за бедра максимально вплотную, словно натягивая через ткань на колом стоящий член, а Разумовский подцепил подбородок двумя пальцами, приподнимая голову и накрывая ее губы своими. Саша тихо мычит в губы, демонстративно пытаясь сопротивляться, однако шлепка по бедру, притирки сзади и ощущение твердого члена, упирающегося в ягодицу, и укуса за нижнюю губу хватает, чтобы утихомириться, но не сдать позиции — девушка хмыкает в губы и напористо целует сама, упираясь руками в толстый слой брони. — Какая впечатляющая картина… — хтонь тянет восхищенно-возбужденно, почти мечтательно, дожидаясь своей очереди, но не оставляет момент без подлости, опустив руку на влажное белье и будто невзначай погладив, массируя. Птица ухмыляется, как кот, объевшийся сметаны, почувствовав ощутимый толчок ягодицами на себя. Чумной доктор лишь одобряет, целуя глубже, вжимая Александру в пернатого и подначивая, на секунду открыв глаза и стрельнув хищным золотом в своего покрытого перьями двойника. Вздох кажется глотком свежей родниковой воды — дрожащие колени, конечно, не новость, ведь Птицы любят доводить, любят подчинять, любят видеть удовлетворенный блеск в искристых сапфирах, а вот сбитое к чертям дыхание и пересохшие губы, несмотря на скользнувший по ним язык, словно Птица до конца впитывал вкус Саши, кажутся какой-то новой гранью, от которой эйфория наполняет изнутри, мешаясь с бурлящей кровью. Саша опирается спиной на мягкую грудь, откидывая голову на плечо, и хтонь нарочно ведет пальцами вверх-вниз снова и снова, слушая, как сбитое дыхание становится еще более рваным, а взгляд Разумовского становится топким болотом, покрытым лучами закатного солнца. Шершавая ладонь ведет по телу медленно, а глаза неразрывно наблюдают за эмоциями и мимикой, ведь каждое касание приближает Сашу к добровольному поражению и сдаче в нетерпеливые руки любимых мужчин. — Изверги… — шипение натужное, дрожащее, Саша вкладывает в него все свое упрямство, чтобы не выдать вместо демонстративного фырчания сладостные вздохи смирения и принятия, не ее же стиль, надо довести Птичек до белого каления, особенного Чумного доктора, этакая игра для получения адреналина. Каждое слово, каждое жаркое сопротивление, каждый жест, который не устраивает мужчин, Саша знает, доводит их до желания показать место, дать вкусить ярчайшее удовольствие вперемешку с терпимыми, но садомазохистскими наказаниями — то самое безумие, разделенное на троих. — Повтори. — жестко отчеканенное слово холодком прокатывается по позвоночнику, а сердце совершает мертвую петлю, ударяясь о грудную клетку слишком громко. Саша сглатывает, глядя Чумному доктору в переливающиеся золотой голубизной глаза, словно может противиться стали в голосе и этому манящему, как флейта укротителя змей, взгляду. — Изве… — закончить не дает уже хоть, плавно качнув бедрами, создавая слишком интимное, слишком чувственное, слишком желанное трение, от которого стон пытается вырваться сам собой, ведь хочется уже до сладкой истомы почувствовать его в себе. Их обоих. — Изверги. — дать себя переиграть невозможно, ведь как бы ни дразнили, как бы ни доводили до пика и не обрубали это, внутреннее разгоряченное «Я» не девается ровно никуда, стремительно обращая на себя внимание. Чумной доктор опасно наклоняется, касаясь кончиком носа уже родного, и щурится почти точно так же, как и хтонь. Они умеют быть одинаковыми, если захотят. Птица сзади же выжидает, но не останавливается, поглаживает нарочно осторожно, подушечками пальцев, втянув когти так, чтобы не навредить, однако другой играет с гранями тонкой кожи, хорошо чувствуя момент, когда она может лопнуть под натиском смоляной остроты. — Пташка хочет поиграть? — вопрос риторический, но Разумовский все равно спрашивает, растягивая губы в широком оскале, который таит в себе ничего хорошего, и это только радует и Сашу, и хтонь, который улыбается так же широко, почти радостно, едва ли крылья не трепещут в уже изголодавшемся предвкушении. — Что ж, тогда мы поиграем. Чумной доктор стреляет взглядом в хтонь, и тот облизывается, разворачивая Александру к себе молниеносно, лишая медленно накатывающего изз-за поглаживаний тепла. Разочарованный вздох почти демонстративно-обиженный, однако Разумовский, тихо хмыкнув, неожиданно шлепает по ягодице, с удовольствием рассматривая отпечатавшийся след от перчатки и вслушиваясь в громкий вдох. — Bellissima, — Птица восхищенно растягивает гласные, наблюдая за тем, как румянец окрашивает щеки все сильнее, и со всей возможной нежностью гладит по щеке, прежде чем утянуть в поцелуй, более медленный, более сладкий, но такой же кусачий, пока Чумной доктор вновь замахивается и шлепает. Саша выдыхает ровно в губы хтони, и крылья того сами собой распахиваются от удовольствия, мазнув мягкими перьями по Сашиным рукам. Птица прикусывает и оттягивает нижнюю губу, играясь, ходя по грани, словно то убегая от девушки, то наоборот догоняя, вжимаясь в губы напористо и сплетая языки, и тут же снова меняет тактику, целуя мягко и причмокивающе, пока Разумовский отвешивает новый удар. — Нравится наша игра? — Птица урчит, раскатисто шепчет в губы, погладив большим пальцем по ним, сверкает глазами, будто считывает немой ответ с глаз Саши, накрытых почти пьяной поволокой от головокружащих ощущений. Саша стискивает губы — ни вздоха еще не проронила, прекрасно зная, как Птицы любят ее стоны, как любят, когда она громкая и исключительно для них. — Нра-а-а-авится, но ты же пташка гордая, как говорит Птенчик? — новый удар ощущается в момент, когда Саша задирает голову, чтобы взглянуть в глаза хтони, и закусывает губу до крови. — Ох, какая ты неосторожная, детка. Давай помогу… — интонации похотливо-флиртующие и соответствующие действиям. Хтонь сам кусает свои губы, а после бесстыдно слизывает каплю крови с твоих губ, причмокивает, искренне наслаждаясь вкусом. — Заканчивай. — удары резко прекращаются вместе с холодной интонацией, под которой, однако, скрыт беснующийся пожар, да и Саша не может не ощущать, как Чумной доктор возбужден, что его выдержка — единственное, что удерживает, в отличие от хтони, который гладит руками и вновь лезет под юбку платья. — Угомонись, похотливый, мы еще не закончили. Так ведь, Сашенька? — интонации прыгают так, что нить эмоций Разумовского счесть почти невозможно. Хтонь недовольно фыркает, однако терпеливо, что удивительно, ждет, крепко держа Сашу за талию — та, кажется, еще немного и пошатнулась бы, оттого впивается когтями в бок, но не сильно, снова играя на ее ощущениях. — Решил поиграть в терпеливого? — Саше приходится собрать остатки собственной выдержки, чтобы позволить голосу не дрожать и ехидно усмехнуться, обернувшись через плечо. Саша знает, что Чумной доктор имеет выдержу крепче вольфрама, однако слишком глупо полагать, что она не выучила своих мужчин от и до, поэтому прекрасно знает, что терпения сейчас в Разумовском ноль целых и одна десятая, и все эти игры лишь сильнее распаляют его нрав. Огненная вспышка в глазах то подтверждает, как и руки, властно оказавшиеся на бедрах, но даже через шершавые перчатки от них исходит неугасаемых жар, что Саша провокационно выгибается в пояснице. — О, ну что ты, вовсе нет, дорогая, — шепот, как тихий шелест листьев в раннем сентябре, почти внезапный. Почти, однако мурашки снова, как поселившиеся неопределенный срок гости, ползут по телу, начиная от загривка и прокладывая путь по позвоночнику. Саша рефлекторно поддается грудью на хтонь, выпячивая задницу в этот раз больше неосознанно, чем целенаправленно, ведь капкан все-таки схлопнулся, даже если она очень хотела в него угодить. — Мы все вдоволь насладились моим терпением, не так ли, птичка? Птица скалится, смотря на Сашу абсолютно бездонным золотом, в нем утонуть — расплюнуть, оно как топкое болото, которая утягивает в свои сети, и Саша тонет, пропуская момент, когда Сергей начинает вести рукой по бедру, беззастенчиво скользит выше. Перчатка ощущается на коже, уже разгоряченной, странно и более остро, особенно когда касается влажного белья, и стон прорывается сквозь сжатые зубы, а руки сжимают предплечья хтони, путаясь среди перьев. Разумовский за спину удовлетворенно выдыхает — ему всегда нравилось, как ты звучишь, если тебя должным образом приласкать, но все трое прекрасно знают, что долго это не продлится. Стоит Птице плавно двинуть рукой, надавливая осторожно пальцам, или Птенчику провести когтями по оголенным бедрам, сбивая дыхание к чертям, потому что опасно-нежный контраст пробуждает внутренний вулкан и заставляет кусать губы в кровь. — Зря молчишь, родная наша, ты ведь знаешь, как мы любим, когда ты громкая. Как наш драгоценный Птица любит, когда ты громкая, — акценты выбираются целенаправленно, и снова две пары глаз словно сталкиваются, на деле будто телепатически общаются, при этом и Саша безмолвно все понимает, однако упорство все еще сильнее, хоть и пошло глубокими трещинами. — Не стоит нас разочаровывать, помнишь, да? — змеиный шепот, пока рука обхватывает подбородок, фиксирует, показывая, что только он может управлять, только она плавно ведет в сторону, поворачивая твою голову так, что Чумной доктор способен дотянуться губами до твоих губ, вталкивая язык бесцеремонно и ощутимо жадно, несмотря на внешнее хладнокровие. Это гладит женское эго. Хтонь любуется — любуется, насколько красивая эротическая картина у него перед глазами, любуется, как моментально рдеют уши и щеки от пылающего желания у Саши, любуется тем, что его заводит до искр, потому, будто только и ждав подобной возможно, оттягивает ткань белья, нагло скользнув руками — со втянутыми когтями — ниже по половым губам, собирая влагу и ощущая напряжение. — Не отвлекайся, mi amor, — бархатно комментирует, почти целомудренно мазнув губам по скуле и мягко надавив на клитор. Саша выдыхает в поцелуй, и Разумовский тут же прихватывает губу зубами, собирая оставшиеся капли крови. Хтонь касается входа, чувствует дрожь в бедрах — ухмылка трогает губы — и вводит палец на фалангу, медленно, почти мучительно, Саша бедра почти по инерции пытается свести, и хтонь замирает, нашептывая, что иначе ничего не получишь, если не будешь хорошо себя вести. Чумной доктор отрывается от губ, напоследок мазнув языком, и сам облизывается, и для Птицы это как зеленый свет светофора — он двигает палец глубже, сам выдыхая от восхитительной узости, и слышит, наконец, первый полноценный стон. — Умница, девочка моя, — похвала заслуженная, и хтонь не обделяет, пока Разумовский целует в скулу, захватывает губами мочку уха, прикусывая, касается за ним, а после… Все резко обрывается, стоит пернатому сделать пару мягких, но размашистых толчков. Мгновение проходит, и Саша обнаруживает себя сидящей на Птице. Чумной доктор стоит сзади — хтонь удобно раздвинул ноги и для комфорта Вороновой, и для близости Разумовского, который, пока хтонь целенаправленно давит стояком между женских ног, максимально приблизив девушку к себе так, что она грудью упирается в его грудь и сжимает ногами его бедра, ведет костяшками по позвоночнику, и тело интуитивно выгибается змеей, само по себе проезжается по горячей плоти Птицы. Стон, как подстегивающая мелодия, и хтонь не без удовольствия ведет бедрами, скользит, кажется, слышит даже первый хлюп — а он еще даже не вошел, и это лучший комплимент. Разумовский сзади наклоняется, упираясь ладонями в диван, касается губами шеи и оставляя яркий красный бутон укуса или засоса — нервные окончания горят адским пламенем, чувствительность пышет огнем, слишком ярко, слишком много, слишком хорошо. — Потерпи еще немного, малышка, — Сергей редко переходит на пошлые прозвища, но сейчас Саша купается в его шепоте, как в пуховом одеяле, и от этого же скатывается в жалобный полустон-полувсхлип, потому что хочется уже до одури, но не дают, мучают, хоть и привычно, но каждый раз по новой, словно погружают в горячую воду с лавандовой пеной — пытка, но пытка вкусная и желанная, что терпение, которое кончилось, какими-то усилиями находится, чтобы еще немного подождать, но все равно Саша скользит бедрами, будто небольшая стимуляция снизит градус напряжения, но… Тщетно. Саша облизывает пересохшие губы и откидывает голову назад, почти на плечо Разумовскому, и хтонь ловит момент, оставляя укус ровно посередине шеи, пока Чумной доктор не без удовольствия исследует губами пульсирующую вену, впадину между шеей и плечом, ниже — ямку над ключицей. Контраст губ и зубов — вода, повышенная чувствительность — оголенные провода. Короткое замыкание происходит быстро — Саша несдержанно стонет, поддается бедрами, проезжаясь аккурат по истекающей смазкой головке. — Возьмите меня уже, черт вас дери, — шипение, которое должно было быть возмущенно-возбужденным, кажется Вороновой жалобно-просящим, но Птиц это не смущает — глаза обоих загораются, как после ядерного взрыва, ведь ты просишь редко, ведь ты пташка гордая, но в такие моменты они готовы сделать для тебя все. Чумной доктор легонько шлепает еще по покрасневшей ягодице и сжимает, отводя ее в сторону, пока хтонь незамедлительно возвращает пальцы, проникая внутрь сразу двумя, и выдыхает, ведь, несмотря на частоту их с Сергеем домогательств, ты всегда узкая, настолько, что хтони в кайф растягивать не быстро, а медленно, ощущая, как ты неосознанно сжимаешь его в себе, а Разумовскому в кайф наблюдать, как ты изгибаешься на пальцах, жмуришься, очаровательно краснеешь и постанываешь от удовольствия, которого недостаточно. Птица вводит пальцы не глубоко, но то, что их два, довольно ощутимо. Он крутит ими плавно, будто играет, а не трахает, нащупывает правильные точки, от которых мелодия будет сладостно-чарующей, подбирает правильный ритм — и через плечо смотрит на Чумного доктора, который медлительности не любит, но сейчас выжидает, точно приготовившийся к прыжку на свою жертву лев. В его глазах бесконечная пустота, в которой сокрыто все, что он готов показать сам, но Птица знает этот взгляд, и губы потому растягивает в довольном оскале, когда входит пальцами глубже и касается губами шеи, будто вампир, готовящийся отведать человеческой крови. Хтонь растягивает Сашу медленно, но методично, пальцы длинные, подчиняющиеся любому действию: хочет — согнет, надавливая на внутренние края входа, хочет — разведет в стороны, растягивая стенки, поддающиеся неохотно, однако посылая по телу разряд удовольствия, звучащий в любимом стоне. Растяжка, в общем-то, не так уж и необходима, но они все обожают сам процесс такого издевательства, даже если оно быстрое и ритмичное, от него отдельные звезды пляшут в глазах, стоит лишь нажать на нужные точки, которые давно уже выучены и каждый раз используются по-разному. Дыхание Сергея за спиной будоражит, он, как дракон, наблюдающий за чужаком со своей принцессой, но нет угрозы, да и притерлись давно, потому набирается терпения, и только в глазах игривая, играющая угроза в сторону Птицы. В этих отношениях царит огненное соперничество, но и обоюдное собственничество и согласие делить Александру только между ними двумя, а зачастую и делить не надо, когда хочется всем вместе, как сегодня, например. Несмотря на это, прелюдия затягивается, дыхание становится все более сбивчивым, а редкие стоны — громче, и потихоньку капкан захлопывается, а терпение заканчивается, ведь едва ли хватает терпения, чтобы не коснуться себя и начать медленно дрочить, ведь картина что у Сергея, что у Птицы просто захватывающая. — Довольно, пернатая зараза, иначе не сможем в полной мере показать драгоценной Александре то, что хотим, — холодный голос Сергея кажется безэмоциональным и будто механическим, но в надменной интонации ощущаются трещины нетерпения и жажды, что даже костюм, тяжелый, жаркий, уже практически не ощущается никаким весом — слишком велика концентрация на другом, на том пожаре, который в голове сжигает все вокруг. Хтонь ухмыляется, и Сергей наверняка чувствует это, а Саша обреченно стонет, ведь Птица выглядит уж слишком по-блядски, когда смотрит на нее так и при этом абсолютно похотливо растягивает губы. Пальцы внутри замирают к разочарованию обоих, но пока не вынимаются, Птица не планирует играть по правилам Разумовского на все сто процентов, хотя и смотрит максимально невинно для того, в чьих янтарных глазах бушует дьявольский шторм. Саша пытается двинуться сама, насадиться плотнее, сжать мышцами тазового дна пальцы посильнее, однако Разумовский сзади, как надзиратель, звонко шлепает по открыто обнаженной ягодице, тихо цокая. Не разрешали ведь, да и игры закончились — наконец-то, мелькает в голове. Хтонь наигранно грустно вздыхает и все же осторожно вынимает пальцы, сразу же приникая губами к шее девушки, которая то недовольно смотрит, то тихо поскуливает из-за пустоты, хотя самой до одури хочется уже далеко не пальцы. — Пожалуйста… — жалобный шепот как будто усиливается втрое, либо к губам будто прикладывают рупор, потому что хтонь и Чумной доктор вскидываются, как на сигнал, как будто светофор переключается на вечный зеленый свет. Хтонь, как дорвавшийся хищник, вжимает Сашу в себя, когти цепляют тонкую кожу, но не продавливают до крови, только вот поза все равно не слишком удобная, и Сергей недовольно рычит, подталкивая немного развернуться на диване, и Птица ложится на спину, надавливает Вороновой на поясницу, укладывая на себя резко, так, что скольжение между бедер добавляет горячего трения и нового разгоряченного выдоха в унисон. Сергей дергает язычок молнии вниз, расстегивает пуговицу, пока хтонь утягивает в поцелуй, от которого голова кругом идет уже который раз, а звук того, как застежка ползет вниз, пускает холодок вдоль позвоночника и непроизвольную дрожь, на которую Птица отзывается довольным мурлыканьем в губы. Церемониться никто не хочет, однако осторожность прослеживается в каждом действии, особенно когда хтонь тянется вниз, пропихивая руку между телами, чтобы направить свой член в тебя, зная, что войдет, как по маслу даже без натяжения, хотя внутри сладко-узко и горячо. Головка скользит внутрь плавно, и Александра прикусывает губу Птице, на что тот рычит одобряюще и подстегивает, сжимая ягодицу в своей ладони, оставляя три длинных красных полосы от своих когтей. Сергей сзади ждет, но смотрит так жадно, что кажется, словно его чаша терпения бесконечна и постоянно наполняется, иначе бы давно уже взял свое. Птица придерживает девушку за бедра, пока насаживает ее на себя постепенно, отстранившись от губ и наблюдая, как щеки краснеют сильнее, как дыхание становится частым и рваным, как голубой взгляд приобретает пьяный блеск от долгожданной заполненности и жара, который источают тела снаружи и внутри. — Хорошая девочка, прекрасно принимаешь Птенчика, — Разумовский за спиной выдыхает аккурат в загривок, оказавшись практически вплотную, но умудряясь не прижиматься костюмом к телу, и Саша стонет только от одной интонации и горячего дыхания, неосознанно сжавшись на члене хтони, который сильнее сжимает кожу от того, как покалывания проносятся через все тело, принося мазохистское удовольствие. — Но придется постараться, чтобы вспомнить, какого это чувствовать нас обоих. Попробуешь, пташка? — и обязательно прикусить за мочку уха, ощущая дрожь, ощущая агонию желания, которое читается через даже незначительные движения тела. Слишком хорошо он знает Воронову, через многое пришлось пройти ради такого взаимопонимания. Птица цокает на действия Сергея и начинает двигать бедрами мелко, но сразу активно, наблюдая за мимикой лица и сам облизываясь от удовольствия, простреливающего до кончиков пальцев. Сергей же ведет руками в перчатках по разгоряченной коже, от бедер выше к ягодицам, обходя, конечно, руку хтони, потому что территория как бы занята, даже при абсолютном согласии сохраняется сопернический дух и ощущение собственничества, за которое порой получают оба от Саши, но никогда это не прекращается — даже если происходит шутливо. Сергей наблюдает, как член внутри скользит лишь наполовину из-за позы, но как крепко держат его внутренние мышцы, и слюной полнится рот, что даже не скрывает, несмотря на и так видимую сдержанность. Иллюзии хватит, у Сергея давно все пылает, а эмоциональность, как Везувий, наконец взрывается, дождавшись. — Ну что ты, Сереженька, — Птица дразнит, сверкая янтарными глазами и толкнувшись резче, вызывая очередной высокий стон, и улыбается, продолжая: — Неужели так не хочется ощутить, как наша девочка сжимает оба наших члена в себе? Как самостоятельно пытается насадиться, коснуться ягодицами бедер? — каждое слово — рваный вздох Саши и порыкивание Сергея, у которого едва ли не пар из ушей идет. Птица облизывается и шлепает девушку по ягодице, словно специально сильнее, чем делал Разумовский. — Ну же, рыжик, она так открыта для нас двоих, — как змей-искуситель почти шипит и чуть разводит ягодицы в стороны, демонстрируя влажный вход с сжимающимися мышцами. Сергею хочется отреагировать на выпады язвительностью, однако туман накрывает сознание плотной пленкой, потому что плотина ожидания рушится, а голод демонстрируется не только метафорически, но и буквально, слишком сильно возбуждение Сергея и его желание от одного взгляда на Александру. Саша слегка изворачивается сама, чтобы краем глаза посмотреть на Разумовского, и в чистой голубизне видны демоны, которые только и ждут, что действий. Она подмигивает ему, пока сама двигает бедрами, насаживаясь в любимом темпе на член хтони, выгибается в пояснице, словно красуется, показывает себя, наслаждается каждым движением и привлекает, как суккуб, словно именно она тут королева бала, а Птица и Сергей — ее придворные, которых она манит пальчиком. Зеленый свет — запылавший в глазах огонь, резкая фиксация бедер крепкой хваткой перчаток, которые оставляют легкие следы сажи на коже, и член, упирающийся между ягодиц, который Сергей направляет в Сашу, и нет ощущения противоборства с хтонью, ведь тот жаждет этого не меньше их двоих, терпеливо ждет, едва ли не пытается двинуться поудобнее, чтобы позволить плавно войти Разумовскому. Узость сводит с ума, привычная наполненность третьим не сеет смуту сомнений и негативных эмоций, а будит внутреннего зверя — тот, конечно, и так не спит, но настроение меняется на игриво-властно-жаждущее. — Давай, милый, — Саша тянет хрипло и довольно, ждет, послушно не двигаясь, потому что когда чувствует проникновение второго, ее обдает волной жара, словно она подлетела к солнцу, как Икар, или опустила руку над кострищем. Саша заводит руку назад и цепляется за ткань костюма, будто тащит ближе к себе с ярким ожиданием от желаемого. Сергей выдыхает, с каждым касанием становится более душно, словно температуру отопления включили на максимум и добавили жар от обогревателей и кондиционеров с теплым воздухом, примеряться не нужно — Разумовский вводит головку с натяжкой, однако по дрожи Саши, по шипению хтони и по собственному выдоху на грани со стоном чувствует, как взаимное удовольствием сшибает волной всех троих. Диван слишком узок на троих, Сергею приходится опираться коленом о край дивана и держать вес на ноге на полу, почти укладываясь сверху на Сашу, но придерживаясь за ее бедро и за спинку дивана, а хтонь слегка меняет позу, принимая полулежачее положение, придвигая Сашу ближе к себе так, что член оказывается глубже и провокационно трется о член Сергея. Саша же стонет и едва ли не скулит от напряжения, потому что нет боли и дискомфорта, а чистое плавкое удовольствие, как топкий горячий шоколад, растекающийся по венам. — Трахните меня уже! — немного хныкающе требует, самостоятельно качая бедрами, чтобы получить больше ощущений, которые изнутри бьют по нервам, как острия клинков, касающихся нежной кожи шеи. Приказано — сделано. Сергей и Птица переглядываются, меняют расположение рук на теле Александры и синхронно медленно двигают бедрами, создавая горячее трение и растягивая стенки внутри. Стоит двинуться еще раз — слышен хлюп от вытекающей, несмотря на полную заполненность, смазки, которая мешается с предэякулятом мужчин, создавая почти не ощущаемое скольжение и едва слышимые звуки двигающихся синхронно членов. Саша шумно выдыхает, стискивает одной рукой плечо Птицы, другой — ткань костюма Сергея и пытается поймать нужный темп, но всего слишком, что перед глазами пляшут звезды. Или снежинки. Или искры. В общем-то, не особо важно, когда так хорошо, что почти плохо в самом положительном смысле. Равновесие получается удержать только за счет фиксации четырех рук, но Александра все равно ложиться грудью на Птицу, пока тот удобно разворачивается, чтобы укусить в шею, причем сильно, явно, не отводя взгляда от наблюдающего Разумовского. — Так и будешь просто смотреть, Птичка, отдашь все мне? Так я с радостью получу небывалое наслаждение вместе с Сашенькой, — он манерно ехидничает, проводит языком по краю губ Саши и ниже по линии челюсти и шее, где наливается алым след. Сергей рычит и вжимает бедра в ягодицы девушки, почти полностью погружая внутрь свой член, успевая поймать твой вздох своими губами. Все же есть своя прелесть в неполной идентичности с хтонью, и эта прелесть сейчас внутри ощущается Вороновой — член подлиннее почти упирается в матку и давит одновременно на головку клитора, член потолще распирает стенки, и ощущения становятся только ярче, потому что стимулируются несколько мест одновременно, и это каждый раз доводит до мелкого тремора и слез в уголках глаз. Саша кусает себя за губу и вновь слегка поворачивает голову на Сергея и отводит шею, одним взглядом говоря: ну же, папочка, возьми свое. А Сергея просить дважды не нужно. Когда на шее красуются рядом два ярких засоса со следами от зубов, Александра удовлетворенно мурлычет и тут же сбивается на стон, когда ритм меняется, а Сергей и Птица действуют не синхронно, а больше параллельно, стреляя друг в друга хищными взглядами, но не соперников, а заговорщиков, которые находятся на определенной ментальной связи, и у них есть общее — удовольствие и эмоции Вороновой. Вот это стоит наверху в списке общих приоритетов. — Блять… — Саша шипяще стонет, когда внезапно меняется угол, а Сергей провокационно укладывает на шею ладонь, давит пока нежно, слишком контрастно для меняющих амплитуду толчков. Любимый жест — надавить на горло, чтобы приподняла голову, свободная зона для Птицы тут же цепануть зубами кожу, не скрытую за рукой, а затем тот же ход, только хтонь наматывает волосы на кулак, чтобы Разумовский сначала укусил за мочку уха, за край, где хрящ, и лишь после оставил пятнышко где-то сбоку под челюстью. Будто они вдвоем собирают некую мозаику на твоей коже. — Сильнее, Птичка, пожалуйста… Сашина мольба словно энергетический напиток, который подпитывает изнутри, словно в огонь заливают керосин. Хтонь не церемонится, давая Александре то, что хочет, несмотря на очевидную из-за тесноты медлительность — член слегка выходит и снова протискивается, растягивает мышцы заново, и Птица с удовольствием смотрит, как мимика лица девушки говорит сама за себя. Внутреннее кострище разгорается самодовольно сильнее, а Сергей лишь усмехается, взглядом говоря «Какой же ты эгоцентричный, пернатый», при этом действие-то оценивает, ведь тоже чувствует, что Саше невыносимо хорошо, чувствует, как тело отзывается молниеносной дрожью, как будто ток пускают под кожей. Движения идут ритмично подряд, не сбавляя скорости и амплитуды, и трение словно с каждым разом становится все более обжигающим. Птица чувствует, как у Саши поджимается живот от ощущений, чувствует и то, как член Сергея ненавязчиво пульсирует каждой клеткой, и это будоражит, подстегивает соревновательный дух, загорающийся олимпийским огнем в глазах. — Тебе ведь хорошо с нами, детка, правда? — Птица резко садится, чтобы оказаться так близко, как только возможно, и касаться губами уха, горячо нашептывая то, что не долетает до Сергея, а это раззадоривает лишь сильнее. Он облизывается, сжимает перчатками женские бедра и буквально стягивает с члена хтони, чтобы грубо насадить на себя до шлепка, и вызывающе смотрит на Птицу с, однако, практически самым невинным выражением из возможных. — А вот это проказу мы простим Сереженьке, как думаешь? Саша сквозь мутную пелену смотрит на хтонь и растягивает дрожащие от эмоций губы в усмешке. Одобрительной и нахальной, которая слишком острая для Разумовского, но которую он чертовски обожает, хоть и бесится. Сергей ее не видит, но острота янтарных глаз проходит по нему, и эта загадочность вкупе с очевидным заговором отзывается мурашками по загривку. Сергей сводит брови к переносице, сжимает ягодицу и отпускает, тут же оставляя яркий отпечаток от перчатки, звонков ударив и почувствовав, как тело отзывается, по инерции насладившись назад. Птица мог бы по-собственнически перехватить Александру, вновь направить себя в нее, ожидая вскрик, сжавшиеся на перьях ногти, однако ему не меньше Разумовского нравится эта строптивая игра, которая совсем не похожа на дележку. Только вот им нравится, а вот Воронова слишком уж долго ждала, чтобы насладиться ими двумя одновременно, и это будто бы ментальное препирательство, это мнимая игривость и интрига, конечно, подавливать начинающий тлеть уголек пожара, однако больше это начинает давить на внутреннее раздражение, ведущее к тому, что она хватает одного за плечо, крепко вцепляясь ногтями, а другой рукой нащупывает бедро и еще ближе тянет к себе, чтобы совершенно никакой пустоты не было между телами. — Вы оба… ах… прекращайте вести себя, как придурки, и трахните меня, иначе оба останетесь без секса! — голос дрожит, как осиновый лист, но Александра умудряется вложить всю суровость и раздражение, которое у нее имеется на фоне мелких и частых толчков Сергея, вырывающего стоны персонально для него. Конечно, условие шаткое, как дом из соломы, ужасное и для нее в том числе, но на мужчин действует безукоризненно, будто условный рефлекс на нечто подобное сразу щелкает. — А ты уверена… — Сергей прижимается пахом к ягодицам, замирает глубоко внутри и наклоняется к уху, аккуратно пальцами убирая прядь волос за него, едва ли касаясь кожи. — Что ты в том положении, чтобы торговаться, дорогая? — охриплость добавляет некой интриги и интимности в вопрос, пока толчки становятся медленнее, но глубже и больше по амплитуде. Хтонь упирается на локти на диване, наблюдает с интересом, однако мягко водит когтем по коже — вокруг родинок, к груди, касается соска, зная, что Саша громко сглотнет и вздрогнет из-за повышенной чувствительности. — Отвечай, милая, у тебя прекрасный слушатель под тобой. Весь в нетерпении. Хтонь облизывается, ловя Сашин взгляд: мутный, пьяный от касаний, от жара, от всепоглощающей любви и желания к ним обоим. — Да, р-родной, ведь ощущения, что тебя… не хватает на что-то более… — Саша выдыхает, а хтонь присвистывает удовлетворенно и восхищенно, пока Разумовский шлепает еще раз, улыбаясь, когда девушка прогибается от удовольствия. — И это все? — она соблазнительно оборачивается на Сергея и подмигивает, и, кажется, где-то звучно что-то лопается — терпение Чумного доктора — потому что он останавливается и выходит, чтобы быстро, чуть ли не незаметно для Александры и Птицы меняя положения — оставляя ее сидеть на хтони, поворачивает к нему спиной, а сам встает перед девушкой, смотря вниз горящим взглядом хищника. — Нарываешься, пташка, — Сергей склоняет голову на бок, любимая привычка, и в потемках взгляд кажется нечитаемо-страстным, отчего Воронова непроизвольно сжимается на члене хтони — и сама не заметила, как Птица воспользовался действиями Разумовского. — Да? Не заметила, — Александра облизывается, пытаясь вернуть дыхание хотя бы минимальную нормальность частоты, и смотрит так же упрямо и горячо снизу вверх, несмотря на то, она едва ли склоняется к покачивающейся на уровне шее головке члена, истекающего естественной смазкой. — Посмотри еще раз, как следует, — сталь проявляется в голосе, конечно, шутливо, но мурашки на теле девушки вовсе не шутка. Ей нравится, и Сергей это знает, а Птица добивает, мелко двигая бедрами, наслаждаясь редкими звуками шлепков кожи о кожу. — Или лучше сделай. Ты знаешь, что должна делать, прекрасная моя. Роли в этой партии меняются молниеносно — доминантность невидимо переходит Сергею, пока хтонь наслаждается Сашей в полной мере, а сама девушка не может перестать острить в перерывах между стонами и почти всхлипами от ощущений, ведь оргазм оттягивается, тоже своего рода игра, которая доводит до головокружения. Сейчас за короля Чумной доктор, который искусно обходит фигуры, добираясь до своей королевы и ласково гладя ее большим пальцем по красным, горящим щекам. Саша льнет, но взгляда не отрывает, потому что внезапность — лучший способ заострить эмоции. Воронова касается языком уретры и обводит ее вокруг спустя мгновения, слизывает смазку, которой по классике много — ей комплимент. Она слегка наклоняется, приподнимается на коленях и громко стонет от смены угла — Птица тоже стонет от ощущений внутри и фиксирует руки на бедрах, не давая Александре двинуться. — Не отвлекайся, малышка, тебе же хочется нас обоих порадовать, как мы хотим порадовать тебя? — Они все знают, что это вопрос риторический, и Саша послушно ведет языком вдоль всей длины, и Птица это видит, одобрительно толкаясь резче. — Умница, люблю, когда ты так слушаешься. Сергей кладёт руку на рыжую макушку, не давит, треплет по волосам, касается нежной кожи за ухом, где чувствительность оголена, как электрический провод. Александра обхватывает головку губами, посасывает, как леденец, и пускает стоном легкую вибрацию от приятных ощущений ласки, хотя едва-едва касается зубами тонкой кожи на члене, словно предупреждая, но тоже лишь играючи. Несмотря на плотный туман в голове из-за похоти, ощущение нетрезвости из-за обилия чувств, которые красочно взрываются с каждым ударом сердца, Саша отдает отчет действиям, и в момент, как опускается ртом на член ниже, поднимает взгляд на Сергея — бездонная черная дыра скрыта в янтарях, которые покрыты пленкой темноты, да и в глазах Саши не меньшая глубина жажды, сравнимая лишь с объемом Байкала до самого дна. Сергей понимает — не его игра, не он управляет фигурами, а им управляют, как послушной марионеткой, однако… Хриплый стон он выдыхает тихо, но слышно, и Александра мурлычет, словно поощряя за то, что не молчит, что показывает свое удовольствие. Только в голове мелькает коварный план, строящийся кирпичиком за кирпичиком, но гораздо быстрее, чем при строительстве зданий, и она берет нужный себе темп — привстать с члена Птицы, оставляя внутри едва ли не только головку, давящую на вход и вызывающую большее истечение влагой, и опустить ртом на член Сергея сильнее, обводя языком каждую венку, а потом обратно, почти до шлепка опускаясь назад, выдыхая и обдавая головку члена Разумовского горячим дыханием, стимулируя и его. Потом приподнять голову, проводя языком по своим губам и слизывая слюни вперемешку со смазкой мужчины, и невинно посмотреть на него снизу вверх, склоняя голову в точности, как он: — Что такое, я что-то не то сделала? Хотя знает наверняка, что все правильно, а это лишь раскаленный уголек, брошенный в груду хвороста, который поджигается моментально. Сергей рычит, сжимает волосы на макушке и тянет обратно на себя, пропихивает член девушке в рот и сам толкается, гораздо глубже, чем та брала. Рвотного рефлекса нет давным-давно, потому она с удовольствием принимает почти до глотки, пока хтонь расценивает действия Сергея, как сигнал, что все, покомандовала и хватит, и сжимает бедра до крови, расцарапав, а после слизывая с собственных когтей, нашептывая в загривок «Какая же ты вкусная, малышка». Для Птицы поза немного неудобная, однако это стирается, стоит начать двигаться, ускоряться, менять темп, амплитуду, скорость, как захочется, предусмотрительно наблюдая, чтобы не дать подавиться или, упаси дьявол, откусить Разумовскому член, получилось бы неприятно. — Птица, потише, — Сергей недовольно смотрит на хтонь, который лишь растягивает губы в ухмылке, пока толкается резче, так, что приходится удерживать ноги Саши, чтобы не разъехались в стороны. Разумовский отстраняется, член мягко скользит по губам и с причмокиванием выскальзывает, мужчина дает Саше отдышаться, а Птица лишь пользуется этой возможностью, тянет на себя, заставляя выпрямиться, и кусает в загривок, быстро и ритмично двигает бедрами, чувствует, как изнутри сокращаются мышцы, и Сергей также замечает это по выражению лица и попыткам Вороновой самой двигаться побыстрее, но это слишком просто, слишком неинтересно и слишком мучительно сладко видеть желание получить это наслаждение, которое, однако, временно ускользает из-под пальцев, точно песок. — Блять… — Саша неудовлетворенно хнычет, когда Птица резко замедляет темп и лишь шлепает по ягодице для красочности реакций, выгибается, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы сохранить ощущение, хотя бы самой еще немного пораскачиваться, потереться и получить желаемое. — Не останавливайтесь, пожалуйста… Просьба стекает с уст, как сок нектарина, впитывающийся в губы. Птица и Сергей синхронно облизываются, Разумовский ведет большим пальцем по губе, пока хтонь разглаживает ссадины, убирая еще оставшиеся капли крови, медлят, но при этом касаются чувствительных мест, наслаждаясь яркостью эмоций — звуки, как услада для ушей, краснота щек, блестящие глаза, как неземное искусство, которое дозволено видеть только им двоим. Они смотрят оба и не могут не послушаться, завороженные личной мелодией абсолютного поражения перед Сашей. — Не будем, но у нас есть идея получше, piccola volpe, — хтонь раскатисто шепчет прозвище, от которых у Александры обычно волосы встают дыбом, а желание пофырчать растет откуда из глубин души, когда он произносит на русском, а на итальянском это звучит еще более нежно, еще более интимно и бесконечно влюбленно, и Воронова буквально тает, издавая похожие на мурлыкание и лисий скулеж звуки, от которых плавятся уже Птица и Сергей — слишком уж слабы они перед девушкой. Как бы гордо не вздергивался подбородок, как бы не блестели золотые глаза, смотрящие на своих жертв, в своем гнездышке на троих они как спасение друг для друга, и только перед Сашей Разумовские готовы преклонить колени, ровно как и она готова иногда поступиться характером, потому что это ее мужчины. Сергей склоняет голову и вопросительно смотрит на Птицу, пока тот резво поднимается, помогая девушке встать, и меняется с Чумным доктором местами, но исключительно за тем, чтобы удобно, опять же, было всем. — Давай, Сереженька, присаживайся, — тянет манерно и слегка шипяще, потому что в глазах полнится соблазнительная тьма предвкушения, ведь хтони до зуба приятно видеть, когда Саша сходит с ума от удовольствия, и именно это он собирается осуществить. — А лучше всего, дружище, ложись, — делает акцент на последнем слове, пока поглаживает Воронову по внутренней стороне бедра и касается клитора, медленно массируя, чтоб уже совсем не доводить до отчаяния и дискомфорта, и ведя дорожку поцелуев по шее. Сергей щурится, но мысли летят быстрее пуль, и губы растягиваются в ухмылке. Это будет весело, это будет приятно, в частности Александре, он-то уж постарается, если он правильно улавливает, куда плывут мысли и идеи Птицы. Сама Саша настолько расплавлена, что мысли превращаются в клубок нитей, логический связей не сцепить, несмотря на то, что хочется и острить, и игриво сопротивляться, показывая коготки, но с другой стороны хочется отдаться Сергею и Птице полностью, позволяя делать с собой самые соблазнительно-коварные вещи, от которых кровь стынет в жилах, и ощущение реальности теряется от обилия чувств. Второй вариант выбирается практически моментально, потому что все жжется изнутри и снаружи, тело само тянется навстречу касаниям, через которые чувствуется взаимное желание и бесконечная любовь, из раза в раз показывающаяся всеми возможными и невозможными способами. — А теперь ты, дорогая, — хтонь сладко-елейно шепчет на ухо, прикусывая клыком мочку, и поворачивает Сашу к себе спиной, чтобы посмотрела на Сергея на диване, чтобы ощутила то, что предстоит, словно все лежит на поверхности, осталось на секунду снять вуаль похоти, которая накрыла, как волна, сносящая перед собой все, даже многоэтажные небоскребы. Сам же бесстыдно притирается, член стоит колом, и ведь самому невтерпеж уже снова войти, завладеть, кончить, ощущая горячую узость и силу внутренних мышц, жадно схватывающих член в свои объятия. — Чумной доктор тебя уже заждалился, давай, детка, не стесняйся. Румянец вспыхивает на женских щеках с новой силой, несмотря на то, что подобная практика уже была, однако каждый раз как новый, особенно когда Сергей пальцем манит к себе и смотрит так развратно, что и сам готов встать на колени, чтобы медленно вести языком по бедру выше, прикусывая и оставляя следы рядом со следами хтони, а иногда и поверх, собственничество-то не выключается, никак не хочет угомониться. Александра облизывается и на дрожащих ногах подходит ближе, ахает, когда член хтони выскальзывает между бедер, едва ли касаясь головкой половых губ. За спиной раздается бесстыдное и пошлое «ой», шлепок по ягодице, довольно красноречивый во всех смыслах, и мягкое подстегивание, что Разумовский уже заждался, пока ты сядешь ему на лицо. — Обещаю… Вам двоим в следующий раз т-тотальный пиздец, — не угроза, а смущение, прикрытое за возмущением, да обещание действительно сделать из них шелковых, ходячих по струнке хороших мальчиков, которые сделают для Саши все. Саша кусает губы нервно, потому что не первый раз, но сама поза настолько открытая и эротично красивая, что невозможно не смутиться, глядя на Сергея сверху вниз, ведь в такой позиции он бывает крайне, крайне редко, а тут идет на такое ради нее. Неспящие бабочки, на мгновение успокоившиеся, вновь начинают бешеный танец любви, чувствуя это отношение к себе, и страсть сплетается с огромной чувственной эмоциональностью. Саша упирается коленями в диван, слегка сжимая плечи Сергея, смотрит, прикусывая губу от легкой неловкости, которая убивается острой нужной в Разумовском здесь и сейчас, и ждет, а ведь не медлит, скользит перчатками по гладкой коже. Прохладные складки костюма будоражат на контрасте с разгоряченной кожей, а хтонь-то сзади опаляет шею своим дыханием, не отстраняется ни на миллиметр, хотя мгновениями словно отдаляется, а потом заново показывает свое присутствие. Нервы оголены, напряжены до предела, чувствительность повышена так, что Александре кажется, будто вот-вот, и она от одних только ласк сможет ярко кончить и подорвать голосовые связки. — Давай, девочка моя, садись, — Сергей кусает за бедро, но взгляда не отводит, и кажется, что он идет по своему собственному плану, о котором не говорит хтони, ведь это как играть в поддавки со своим заклятым соперником. Разумовский выглядит абсолютно довольным ситуацией, несмотря на то, что поза для него нетипичная, обычно это место занимал Птица, ему это нравится гораздо больше, однако… Он ловит определенный шарм, а властность никуда не девается, особенно когда руки касаются ягодиц, надавливают посильнее, чтобы села, не пыталась убежать. — Как тебе, Сереж, нравится? — хтонь дразнит, ведя пальцем вдоль позвоночника Вороновой ниже, не касаясь зоны Сережи, однако все равно едва ли касается между ягодиц, будто прокладывая тропинку ко входу, но в последний момент убирая руку и кладя на свой член, пережимая у основания. — Нравится, как пахнет малышка из-за того, как она нас хочет? — а Саше-то откликаются эти слова так же сильно, она выдыхает, едва ли не дрожа и не сгорая дотла от смущения, похоти, жажды, желания ощутить на себе и в себе язык любимого мужчины. Птица все это чувствует и продолжает нашептывать и провоцировать, разогревая (куда уж сильнее), касаниями. — Твои реакции заводят снова и снова, ты знаешь, детка? — обращается уже к тебе, потому что легко считывает все реакции, они смешиваются друг с другом, как будто каждому подлили афродизиака или любовного зелья, в стократ увеличивая все эмоции, выкручивая все ощущения — физические и ментальные. Саша на этот вопрос ахает несдержанно и также несдержанно садится под давлением рук, которые настойчиво прижимают к себе, не давая отстраниться. И когда Сергей, не отвечая ни на один вопрос хтони, касается языком лобка, ненавязчиво мазнув ниже, Александра слегка дергается и запрокидывает голову, всхлипывая, словно только этого и ждала, хотя на деле все лезет из нее, потому что упрямо держать внутри не выходит. Буря эмоций плотная, как в пустыне, да и поводов нет больше упрямиться, когда Сергей сжимает бедра и надавливает кончиком языка на клитор, массирует то зигзагом, то волной, пока хтонь оставляет следы от своих зубов и губ на шее, плечах и медленно размазывает свою смазку по члену, не дрочит, как будто просто гладит себя ненавязчиво, оттягивая оргазм, потому что хочет кончить в девушку лицом к лицу, но и действия свои осуществляет так, чтобы Александра чувствовала, понимала, насколько Птица ее вожделеет, насколько окрепла, стала бетонной его связь и отношение к Саше. Сергей называет девушкой своей искоркой, а для Птицы она что-то иное, тот самый уголек, который первый начинает искриться и превращаться в огонь. Саша старается не ерзать на Сергее, однако тот будто этого и ждет, настойчиво вылизывает, собирает смазку, чуть отстраняется, чтобы глотнуть воздуха и вновь возвращает язык на место, касается там, где чувствительнее всего, чтобы слышать восхитительный скулеж и стоны, лишь усиливающиеся по звуку и частоте. Приятно, сладко, член словно еще сильнее крепнет. Хтонь чувствует растущий дискомфорт и перебирается из-за спины в бок, чтобы иметь больший доступ к шее, обнаженным участкам тела, и пока Разумовский доводит до дрожи в ногах, что он чувствует, особенно когда Саша особенно сильно зажимает его голову, Птица не перестает покусывать даже через одежду и касаться губами и зубами вставших, встопорщенных через одежду сосков, также наслаждаясь музыкой женского голоса. Больше нет комментариев, нет ненужных слов, занимающих место действий, есть только сгорающее и моментально воскрешающееся, как Птица-Феникс, удовольствие, стреляющее по всему телу, по всем клетам изнутри. Стоны Саши переплетаются со вздохами мужчин, которые лишь от жара тела девушки, словно голодные псы, скулят в ожидании, хотя и так получают вдоволь. Но надо потерпеть еще чуть-чуть — сегодня балом правит Воронова, все к ее ногам. Разумовский широко мажет языком вниз и касается растянутых мышц входа, но даже так с трудом входит кончиком языка, однако Сашин рваный вдох вкупе с тихим писком подтверждает, что все более чем в порядке, да и Птица удерживает, продолжая ласкать пальцами, когтями, своим языком. Кажется, будто сознание полностью отключается и покидает, однако, несмотря на стойкое ощущение шатающегося вокруг мира, пластичности и гибкости окружающей действительности, которая местами даже двоится, Александра сглатывает и наощупь находит член хтони, накрывая ладонью влажную головку. Шипение звучит как одобрение, и Воронова, насколько возможно, ведет рукой, гладит, не попадая в ритм движения Птицы и собственных бедер, неосознанно сама поддаваясь навстречу умелому и любимому языку. — Блять, чертовка… — хтонь ругается, откидывает голову и тоже сглатывает, кадык провокационно дергается, а Сергей снизу недовольно мычит, резко вводит язык поглубже, как может, словно говорит: не отвлекайся, Сашенька. А Саша не отвлекается, ведь она тоже не проста, чтобы так расколоть, несмотря на абсолютно не трезвый рассудок и переполненную чашу терпения и удовольствия, ведь приближается взрыв красок. Она облизывается и чуть ускоряет движение рукой, пока Разумовский ускоряет движение языком, но снова не дает кончить, когда чувствует, что Воронова сжимается, и от этого девушка пережимает руку у основания члена Птицы, отчего тот шипит. Хотя, возможно, это было сделано так же намерено. — Сука. Сергей отстраняется, чтобы вдохнуть воздуха, и сталкивается с взглядом Саши — пьяным и покрытым сероватой дымкой отчаяния и желания, когда невыносимость давит, хочется до красных следов, до шлепков, даже до боли ощутить себя вновь привязанной, ощутить пульсацию между ног, почувствовать, как вновь и вновь ее мужчины присваивают ее себе. Взгляды не длятся долго, потому что у хтони терпение лопается, как воздушный шар: он тянет Александру с Разумовского, и тот подхватывает действия своего… двойника. Разочарованный стон больно бьет по барабанным перепонкам, но Птица успокаивающе шикает: — Тише, mia bella, не расстраивайся, мы ведь еще не закончили. Он облизывается и подмигивает Чумному доктору, когда заставляет девушку встать на колени на диване и удержать равновесие за спинку дивана. Никакого соперничества и попытки поделить, никакого заигравшего собственнического эго, когда их девочка абсолютно открыта в своих желаниях — почувствовать их обоих. Стоит, конечно, потесниться, но это того стоит, да и любой дискомфорт — мелочь по сравнению с ощущением абсолютной принадлежности друг другу. Всех троих. Саша дышит тяжело, однако находит силы выгнуться в пояснице так, что прижимается ягодицами к костюму Сергея, и хтонь невинно смотрит на него, приглашающе открывая руку, мол, право первой ночи твоя, Птенчик. Разумовский пару секунд смотрит на влагу вокруг входа и направляет себя внутрь, порыкивая от жара, который настигает мгновенно, и от протяжного полустона-полувсхлипа Вороновой, потому что невозможно хорошо, несмотря на то, что ему немного сложнее, пот катится по шее, спине и груди, но это тоже незначительная деталь, неважная сейчас. Сергей делает несколько быстрых, резких толчков, правой рукой удерживая Сашу за бедро на месте, но дышит все равно через хрип, потому что сам уже чуть ли с ума не сходит от того, как хотелось бы грубо взять и выебать, наплевав на хтонь, но не сегодня. Сегодня он облизывается и чуть смещается, давая Птице также возможность направить себя и протиснуться. Мышцы растянуты очень хорошо, и медленно, но он также входит и наполняет собой, выбивая из Александры хриплый вскрик. — Боже, блять… — она выдыхает тихо дрожащим голосом, чувствуя, как едва стоит на коленях, потому что мышцы напряжены, как струна, но при этом подрагивают от перенапряжения и ощущений, которых слишком много. Александра не может не реагировать, если сказать, что необходимо вести себя тихо, то это абсолютно мучительная пытка, которую она терпеть не может, но которая, однако, иногда проскакивает во всевозможных экспериментах мужчин. Слишком те оригинальны на идеи, сценарии, фантазии и желания, разделяя все это с девушкой, потому что знают, что они идеально совпадают по половой конституции. Сергей и Птица переглядываются, будто ментально друг другу передают свои планы, которые соединяются в один, но суть и так понятна: довести их женщину до пика удовольствия, чтобы она чувствовала себя если не в раю, то хотя бы на седьмом небе от распирающих эмоций удовольствия, радости, любви и всех оттенков и переливов этих ощущений. — Хочешь кончить, принцесса? — Сергей спрашивает типично хладнокровно, но с оттенком игривости и той самой теплой влюбленностью, потому что все его эмоции тоже рвутся с цепей, и он позволяет себе их проявить, когда видит, насколько Александра в этом нуждается и как в голубых глазах блестит желание увидит настоящего Разумовского, который открывается только для нее. И, может, иногда даже для хтони. — Хочет, конечно, Сереженька. Посмотри, как самостоятельно пытается двигаться, разрядки малышке уже хочется, — Птица интуитивно-параллельно ведет бедрами навстречу движениям Саши и при этом дает двигается и Сергею, пока медленно и неторопливо, потому что все обострено до предела, как будто пожизненно осужденного посадили на электрический стул и пустили ток по всему телу. Только в случае Сергея, Птицы и Александры это не смертельно и не болезненно, а адски хорошо. Саша всхлипывает, едва слышно стонет, потому что ощущения не приструниваются, а расширяются, становятся масштабнее и вместе с тем все более горячими и острыми, дыхание все больше сбивается, и чувство, что вот-вот, и яркий оргазм настигнет, догоняет, почти на пятки наступает. Сергей крепко держит за правое бедро, Птица же держит за левое, и сейчас они действуют в унисон, натягивая на себя совместно, а затем фиксируют, чтобы найти определенную синхронность и толкаться до самого конца, как позволяет растяжка, выбивая стон за стоном, сами же переплетая рычание, тяжело дыхание и маты под нос, так как невтерпеж уже, едва ли сдерживают внутренних зверей, которые не могут угомониться и жаждут снова и снова сделать своей. — Давай, наша девочка, — Птица хрипит загнанно, подтягивая теб за живот с дивана к ним, чтобы касаться грудью спины: с одной стороны мягкость перьев, щекочащая обостренную чувствительность, с другой уже нагретые пластины костюма, все еще, однако, контрастирующие с жаром тела. — Кончи для нас, ты ведь хочешь… — Хочу, Птичка, очень хочу, — почти скулит, ласково заводит обе руки за голову, гладит мужчин по щекам, вплетает в волосы пальцы, пытается устоять на коленях, но не получается держать концентрацию на всем и сразу, потому сдается, фокусируясь на том, как Птица и Сергей с двух сторон касаются губами шеи, словно изучают, и будто увеличивают амплитуду, даже с учетом тесноты и узости, отчего вокруг фантомно летают искры их личного кострища. — Блять, еще, пожалуйста, еще немного… Все мешается в единый звук: шлепки, стоны, рычащее дыхание, сглатывания. Мозаика превращается в цельную картину, которая с каждым движением и каждой секундой становится ярче, мельтеша перед глазами отдельными вспышками и красками. Саша чувствует, как сжимается, как пытается сжать еще и бедра, ведь оргазм настигает внезапно и неожиданно и так ярко, что уже даже больно сжимать все снаружи и внутри, и мужчины упирается лбами в ее плечи, потому что даже двинуться не могут, ощущая пульсацию, ощущая влажность и жар внутренних мышц. — Блять, милая… — Дьявол… Рычат в один голос, сжимая бедра до синяков и новых каплей крови, слишком сильно вошли когти в кожу, и кончают, стоит попробовать двинуться, когда мышцы слегка отпускают, но так внутри и замирают, потому что Саша из-за гиперчувствительности дергается и снова стонет, и это уже мучительно, ведь риски не остановиться вовремя и аже не отдохнуть чрезвычайно высоки, когда она делает так, когда так выгибается, когда так касается, сжимая почти до боли волосы у корней, но ей можно. Время словно останавливается на секунды и даже минуты. Дыхание становится громче, но с каждым вдохом уже спокойнее, хотя сердца продолжают отплясывать дикий танец, едва ли не глуша собой все остальные звуки. Птица и Сергей будто сплетаются телами с Александрой, становятся единым, цельным организмом, который не может не только дышать, но и просто существовать без кого-то одного. Аксиома. Саша облизывается, тяжело выдыхая, потому что реальность начинает возвращаться, а вместе с тем понимание и ощущение легкого дискомфорта из-за пота, прилипающей одежды и сверхчувствительности, что лучше немного отпустить и успокоиться. Мужчины ловят это же понимание и осторожно выскальзывают, слыша напряженный вдох и тут же облегченный выдох. Хорошо бы в душ, потом в тепло в кровати или может чай, но усталость настигает быстрее, и Саша ложится на диван, как тряпичная кукла, и Разумовские тут же занимают свои места по бокам, обнимая осторожно, чтобы не передавить и не лишить даже минимального кислорода — вот им хорошо бы сейчас всем надышаться. — Ага… — Саша говорит в никуда, бесцельно смотрит в потолок, пока хтонь и Чумной доктор усмехаются и синхронно целуют в щеки, стрельнув друг в друга довольными взглядами: оба же любят доводить девушку до такой реакции. — Я отсюда не встану, придется тащить… — С удовольствием, лисенок, — Птица чмокает в линию челюсти и зарывается носом в шею, как спрятавшийся в тепле кот, а Сергей лишь закатывает глаза, помогая устроиться у него на груди. Так Саша слышит, что у вечно спокойного и не пробиваемого Разумовского тоже бешено бьется сердце, что вызывает счастливую улыбку и желание подъебать, но потом, сейчас молчаливое наслаждение своими мужчинами и эмоциональной близостью, которая порой кажется крепче, чем занятие любовью с ними, потому что именно до и после прослеживается та нежность и ласка, которыми они ее одаривают. — Я вас люблю, — произносит тихо, почти сонливо, хоть в сон и не клонит, однако глаза прикрывает, потому что так ощущается уход от реальности с бюрократией и ублюдками за стенами башни, а исключительно вакуум с самыми дорогими для Александры людьми (ну, или не совсем людьми). — Мы тебя тоже, пташка, — самое первое прозвище, которое имеет свою отдельную красоту, в два голоса звучит как самый ценный звук, от которого Саша зарывается носом в шею Сергею и довольно сопит. О своих чувствах они говорят редко, но в такие моменты Александра чувствует себя самой счастливой, самой защищенной и самой любимой женщиной на свете. И отдает она им сполна того же, чтобы они знали, что они всегда будут нужны, любимы и никогда не одиноки.