Часть

У него теплится надежда где-то за ворохом одежд и мыслей, что он себя найдет настоящего в этой фальши прогнивших слов и описаний. Мысли струятся реками черными, ночь опадает, закрывает, заволакивает глаза вороньим крылом, не давая даже малейшего шанса на вид серебряной луны. Ночь темная и по-собачьи недоверчивая, несуразно гордая, ужасающе привлекательная. Но за окном не разглядеть пейзажей мрачных красок и перепятий, на них и смотреть-то подзаебывает, если честно, после целого дня кипиша и неполадок со звуком, музлом, текстом. Раут бы себя вскрыл, вытащил необходимые запчасти из подкорки, материализовав их в спец аппарате намудренном. Вставил бы вместо своих сгнивающих органов, частей тела, мозговых отростков. Он запарился знатно, сам перестал замечать, что музыка жестко долбит не только по ушам, но и по напрягшимся глазам, затекшему телу, знойному настроению. Он шмыгает и пялит на картину однотонную, строчки на строчках, музыкальные аппараты в уголочке, потому что тормошить их дольше сегодняшнего — смерть вездесущая. Мозоли расплываются на подушечках из-за гитарных струн, бумаги скомканны вокруг него гнездом, физиономия Антона - сущий кошмар прямоходящих. Шейные позвонки выпячивают из-под кожи акульими плавниками, прячась за широким воротом черной кофты. Морозная осень дует на него непроглядной меланхолией, окутывает с ног до головы непоседливой озадаченностью, противиться которой сил не хватит не то что у взрослого, сформировавшегося человека, а у обычного подростка. Стены отделяют от погрязшей квартирной тишины, в наушниках не слышно ни-че-го, хотя и без них он обречён был бы встретить пустоту аудиосистемы квадратных клеток. Зубы грызут карандаш, острые клыки напряжённо вонзаются в железное крепление для ластика (давно стертого в щи). У Антона третий вечер одинаково неприятный, с виду, конечно. Так-то кайф получить можно, если постараться и выебнуться перед судьбой-матушкой. Только вот непрозванный небесный батюшка хуй клал на индивидуальные трактовки обычного рабочего класса, ему все одно, троп закономерный, без особых сучков и задоринок. Сообщение из телеги приходит громким оповещением, встречается тихим матом и закатанными глазами. Телефон, недавно поставленный на зарядку, дал добро на сообщения и звуки, а это значит, что к занятому и диковатому отшельнику Тони прибивается компания в виде общительного и вечно энергичного Игорька, у которого шило в жопе и улыбка дьявола из преисподнии. Одногрупник плотно к нему приебался с идеей дружбы и навязанным союзом на века ("А хули, один раз живем!"). Раут деловито кладет хуй на первое сообщение, рифмуя ебучую труповозку с рядом всплывающих слов. Так-то накидать получается, но все не то: не звучит папироска и хуесоска уместными в лиричной истории восходящего начала. Вот если б поэты вплетали всякую ересь в стихотворные работы, то вряд ли бы они разлетелись на цитаты и мемы с таким энтузиазмом. Есть, конечно, исключения, но... Новое сообщение из телеграмма ещё одним коротким бзиком ударяет по ушам. Наушники теперь кажутся бесполезными, потому что пропускают даже такую банальную вещь, как у в е д о м л е н и я, от которых в последнее время сплошное горе. Все мысли улетучиваются из-за этих ваших коммуникаций, в туман спихнул бы всю поганую человечину. Но, вопреки мизантропным повадкам, Антон упрямо (ущербно высокомерно) берет в руки смартфон, заходит в чат и на короткие “Тох, спишь?„ “Знаю же, что не спишь„ отвечает молчаливой попыткой сфокусироваться. Понимает, насколько туловище заебалось находиться в одном положении, поэтому потягивается вверх, синусоидой выгибает спину и зевает, вставая с насиженного места. Лампу выключает, валится на кровать, не задумываясь даже пальцем пошевелить, чтобы ее вскрыть. Он подросток, ему положено прокрастинировать и лениться. “не сплю„ Отсылает сухой ответ и моргает поочередно глазами. Бездонный океан в радужке не имеет стен и концов, он замкнут в оболочке глазного устройства не забавы ради, у него есть ряд функций и полномочий, на которые изрядно забивает болт каждый второй не-биолог, в том числе Тоха, который и подозревать не подозревает, сколько пустоты сейчас в его взгляде. В ответ он получает довольный голосовой возглас, который, с непривычки к шуму, становится светом в темноте. Антон хмурится и ставит на паузу довольную речь Игоря, хватает с тумбы вторые наушники, маленькие и беспроводные, укладывается по новой, даже лучше, чем в прошлый раз. - АААААНтоха, ну ты даешь, а потом, ой блять, на палке поскальзнулся, че я там... Жалуешься, говорю, потом, что в глазах песок и башка не работает. Проветриваться тебе надо, Антохаа-а, - и так тянет, шаркая кроссовками по бездорожным улицам, пока буква не перерастает в новое слово, - а-айда гулять? Конечная фраза невинным голосом поступает в полуживую макушку, Антон вздыхает, мертвым грузом давит ладонью на глаза и шебуршит рукой сверху-вниз, пытаясь вразумить, переварить, понять, что это вообще было. Но опомниться не успевает, глаз открыть, просверлить в зрачке дырочку, чтоб информация мгновенно всасывалась в одеревенелый мозговой штурм, и телефон короткой вибровой симфонией напоминает о наличии в контактах Топора, случайно такой кликухой прозванного. Новые голосовые в геометрической прогрессии разрастаются печеночным фаршем, плющом односекундных молитв гравируют буквы звонкие, вырисованные, отчётливые звуки его имени несчастного. Т О Х А Г У Л Я Т Ь Как собаке приказывает, подзаборный ишак, Раут бы его на частицы разобрал и в трек интегрировал, трангрессию смыслов наложил бы для пущего эффекта. За тонкой стеной шаркает рука, пьяное бормотание воняет спиртом, он не чувствует, но знает точно — проходили, проезжали, протаптывали эту дорогу не раз. Он не думает, какого хуя его дружбан шляется ночной бабочкой вдоль дорог, поодаль лесовых трасс, рядом с могильными забрами, ему на это глубоко срать всегда было, не вызывало интереса, конклюзия мышления не позволяла увидеть что-то дальше собственного носа, проколотого агрессивным кольцом. Он вопросов не задавал, ему тоже никто в ответ не вякал, ходишь и балдеешь с Игорьком по локациям всеми забытым, хороша жизнь, особенно когда ко второй надо, и даже отоспаться получается, и даже когда перепадает от преподов благосклонных, жалеющих мальчика с грустными глазами, у которого "в семье проблемы, да, Тош?". Фу, блять. Фу, нахуй. "Хорош, чудовище" Пальцами-паутинками по экрану, костяшки подсветил дисплей. Шорохи, глумливые ночные закидоны, желание разъебать лампу. "Где встречаемся" Надо валить, пока комнату не снёс, пока не оставил за собой след, пока не поняли они, что с ними живёт кто-то, кто сыном их, вроде, считается. Надо гнать со всех ног из этой студии самобичевания, на полу которой ошметки и осколки мозга его валяются, он его через ухо выковыривал, стараясь до лирики добраться, проросшей сучьей подноготой пыльных опилок. Быстрый ответ, живой возглас, дикие обещания добыть зелья удачи . Им бы только старого Гарри вызвать, мышиную армию собрать да бахнуть сверху химический состав какого-нибудь алко-веселого-хуйла. Мир будет краше. Мир будет.