~

— Ты знал! — А? — Дазай состроил удивленное лицо и потер пальцем щеку. «Хорош придуриваться», — проглотил Накахара, едва сдерживаясь, чтобы не схватить и не сломать к чертям этот самый палец, и вместо этого ответил: — Что русский утащит меня с собой. Это же ты надоумил Мори отправить меня за фокусником. Или скажешь, что ты тут ни при чем? — Я всего лишь упомянул в разговоре, что неплохо было бы найти истоки появления Крыс в Йокогаме. То, что твой босс решил преследовать Николая Гоголя, — Дазай развел руками, — исключительно его решение. И вообще, разве ты не рад меня видеть, Чу-у-у-я? — безразличный тон сменился на игривый, а в карих глазах вспыхнули еле заметные огни. К сожалению, Накахара прекрасно знал, что это означало. — Отвали, скумбрия. — Он резко отбросил почти коснувшуюся его плеча руку и обогнул Дазая справа, чтобы пройти к выходу из аэропорта, бросив напоследок: — Я не в настроении играть в твою игру «тысяча и один способ достать Чую». «Я две недели провел в этой гребаной стране с этим гребаным русским. Все, чего я хочу — это выпить бутылку красного сухого, поспать на нормальной кровати и избавиться от воспоминаний об этом чертовом клоуне», — хотелось добавить ему к сказанному, но Накахара решил, что бывший напарник не заслужил такой честности и открытости. В конце концов, всему был предел.   Такси еще не успело отъехать, когда задняя дверь вновь открылась, и кто-то быстро сел на свободное место. Чуе даже не пришлось поворачиваться — отразившаяся в окне тень обладала легко узнаваемыми очертаниями. — Езжайте, куда он сказал, — вежливо и негромко произнес Осаму водителю, после чего облокотился на ручку двери и начал буравить взглядом бывшего напарника. — Так что ты узнал про Крыс, не поделишься? Или скажешь, что это касается только Мори? Чуя хмыкнул, выдерживая паузу. — Ты правда думаешь, что я мог накопать там что-то полезное за две недели? — его усмешка стала более очевидной. — Ты хорошо изучил Достоевского, но ты чертовски плохо подготовился с Гоголем. — Он снова намеренно замолчал и чуть повернул голову, чтобы было удобнее следить боковым зрением за Осаму. — Начнем с того, что он не был «крысой». Ну и сколько я мог накопать с такими исходными данными? Чуя заметил, как сузились глаза Осаму, а любой намек на игривость испарился, вытесненный удивлением. Сложно было в это поверить: нашлось что-то, что могло удивить всезнающего гения! Когда-то Чуя считал, что сможет удивить бывшего напарника, если вбросит «я люблю тебя», «давай поженимся?» или нечто подобное — и то с натяжкой, наверняка Осаму сразу бы распознал в этом издевку, а не внезапное искреннее признание. Какое-то время оба молчали. Чуя провожал взглядом огни ночного города, мечтая о горячем душе и уютной постели, и попутно представлял, как захлопнет дверь квартиры прямо перед носом бывшего напарника. — Но что-то же ты узнал? Раз провел там не два дня, а две недели, — первым нарушил тишину Осаму. Чуя тут же посмотрел на него и обнаружил, что тот отвернулся к своему окну — то ли просто так, то ли в попытке скрыть лицо от собеседника. — Что-то узнал. В голове сразу вспыхнули обрывочные воспоминания. Форма пограничника. Фальшивый штамп в паспорте. Долгая поездка в такси и старая убитая квартира. Алкоголь — не вино, нет, вонючая мерзкая водка. Странные на вкус огурцы. Жалость. Глубоко закопанная боль, которая так хотела выбраться наружу. Холодный ветер на балконе, уносящий сигаретный дым. Разговоры посреди ночи. Как тяжело было привыкать к другому часовому поясу: приходилось днем закрывать окно душной комнаты, чтобы не слышать крики детей где-то неподалеку. Две недели тянулись бесконечно, но вместе с этим пролетели в один миг. — Гоголь бесполезен. — Чуя, наконец, вырвался из пелены образов перед глазами и собрался с мыслями для внятного ответа. — Он одинок и жалок, и ни черта не знает к тому же. Его не посвящали в планы, потому что он всегда все портил. Так он сам считает, — он говорил как можно спокойнее, чтобы великий гений не догадался, что крылось за этими словами. И что в голове в это время звучал чужой голос: «Вы оставляете меня в покое, и я к вам не лезу. Идет, ирландец?» Больше Осаму ничего не сказал, пока машина не остановилась. Тогда он расплатился с водителем, опередив Чую, и быстро вышел из машины — как будто шел к себе домой, а не в квартиру к бывшему напарнику, где никогда не был.   Накахара нагнал Дазая у входной двери и хмуро бросил: — Куда собрался? Разве ты здесь живешь? — Разве ты не приглашал меня в гости? А, чуть не забыл! — Дазай поднял указательный палец, привлекая внимание, а потом нырнул рукой под плащ, выуживая бутылку с винтажной потертой этикеткой. — Кое просила тебе передать. Накахара уже потянулся за бутылкой, когда Дазай резко вытянул руку вверх, делая шаг назад. Это напоминало игру с песиком, а не поведение взрослого, и даже уставший донельзя Накахара не мог не взбеситься от этого. Он шумно выдохнул — почти зарычал — и опустил руку, недовольно поведя плечом. — Я уже все рассказал, чего тебе еще нужно? — проговорил он сквозь зубы, вводя код на панели двери. — Подробности. — Какие еще подробности? Носят ли в России ушанки и ходят ли за ручку с медведями? Дверь приветливо пиликнула, и Накахара дернул ее на себя, громче обычного ступая в холл. Он позволил Дазаю зайти следом и представил, как все-таки захлопнет дверь квартиры перед носом этого надоедливого паршивца. — Ты провел с Гоголем две недели. И можешь рассказать, что он из себя представляет на самом деле. — Почему ты так уверен, что я провел эти две недели с Гоголем? — хмыкнул Накахара, нажимая на кнопку в лифте. — А у тебя есть другие знакомые русские? — Дазай деланно удивился, слишком неосторожно взмахнув рукой с бутылкой вина. Сердце Накахары пропустило удар, когда горлышко чуть не разбилось о металлическую стенку. — Могли найтись, знаешь, — он попытался отмахнуться, не подозревая, что тем самым сам загнал себя в ловушку. Потому что Дазай тут же ответил: — Тогда я должен узнать все и о них.   Битва за «подарок Кое» была проиграна, и Чуя решил, что проще будет избавиться от бывшего напарника, если пустить того в квартиру. Мягкий свет в кухне тут же указал на последствия длительного отсутствия: орхидеи на окне теперь выглядели ужасно, и вокруг них лежали остатки засохших цветков. Влажность в квартире явно не соответствовала той, что требовалась этим капризным растениям. — Ты прав, я все это время торчал с фокусником, — после усталого вздоха произнес Чуя, собирая в руку мусор от цветов. — Что тебя интересует? Говори конкретно. Судя по шуму за спиной, Осаму поставил бутылку на стол, а сам развернул для себя стул и сел, облокотившись на спинку перед собой. Эта его привычка раздражала не меньше — впрочем, она раздражала как и все в этом несносном человеке. — Где вы были? — В Москве. — А где именно? — Понятия не имею. Какая-то квартира. — Чья? — Он не сказал. Наверное, его. Врать, когда руки заняты делом, а собеседник не видит лица, было очень просто. Но в голове тут же вспыхнуло еще одно воспоминание. «Дос-кун жил здесь последние пять лет... до того, как уехал из России», — сказал тогда фокусник, с унылым видом проводя рукой по стене, оклеенной безвкусными обоями. — И вы никуда не ходили? Ни с кем не встречались? — Этот сумасшедший впал в депрессию или вроде того. — Чуя избавился от мусора в руках и (наконец-то беспрепятственно) взял бутылку, чтобы изучить этикетку. — В каком смысле? — Да в прямом. Его ненаглядный друг умер, забыл? Вот он и... убивался. Страдал. Называй это, как больше нравится. Осаму немного помолчал, а затем тихо посмеялся. — Хочешь сказать, что ты две недели был жилеткой для Гоголя? И утешал его? — Усмешка в голосе бывшего напарника прозвучала как-то наигранно, как будто что-то в представившейся тому картинке было не так. Он не поверил? Или это было что-то другое? Чуя не мог понять, да и на самом деле не хотел разбираться. — Не все такие социопатичные засранцы, как ты, — колко ответил он. — Кто-то действительно способен переживать о смерти нап... — Чуя запнулся и кашлянул, будто пересохло горло, — друга. Или сочувствовать чужому чувству утраты. — Высказавшись, он спрятал бутылку в боковой шкаф к таким же редким трофеям, а затем отошел к панели на стене, чтобы перенастроить контроль температуры и влажности в помещении. Своими действиями Чуя давал понять, что ни распития вина — как в старые добрые, — ни задушевного или какого-либо другого общения не предвидится. Осаму не сводил с хозяина квартиры внимательного взгляда, словно не понимал, что его тактично и молчаливо выпроваживали. — А-а, я понял, — заговорил Осаму, безуспешно пытаясь поймать чужой взгляд. — Но позволь тебе напомнить, что Гоголь сам пытался убить Достоевского. И даже хотел его смерти. — Допустим, я тоже буду не против, если одна из твоих попыток суицида станет успешной, — Чуя добавил как можно больше холода в сказанное, скрещивая на груди руки. — Чтобы потом полететь в Россию и плакаться в чужое плечо под стакан водки? — Я не пью водку стаканами. — Я тронут, — Осаму улыбнулся, как будто услышал что-то иное в словах собеседника. — Проваливай к черту, — не сдержался Чуя, опуская голову. Непослушные рыжие пряди скользнули вперед, создавая дополнительную завесу от упрямства и издевок бывшего напарника. — Я там уже был, забыл? — Жаль, что вернулся. — Не мог не забрать тебя с собой, Чу-у-я. — Я сказал: выметайся! Осаму поднялся, быстрым изящным движением возвращая стул на место, и наклонился с легкой улыбкой, едва не касаясь кончиком носа чужого лица, чтобы заглянуть в глаза Чуе. — Не переживай, я ничего не скажу Мори. Можешь писать в своем отчете что угодно. И прежде, чем Накахара успел среагировать, Дазай покинул квартиру.