Пара ударов и дело за малым.

      С самого детства Идира любила проводить время у статуи героя Врат Балдура. Маменька и папенька часто рассказывали своей дочери истории о защитниках города, что спасли жителей от кровавого террора. Особенно маменька любила рассказывать про Минска, которого видела когда была маленькой. Она описывала его как доброго, большого человека, который защитил маменьку от хулиганов. Для Идиры Минск был героем.       Но голос в голове этого не одобрял. Каждую ночь Идира слышала шёпот, он называл себя Отцом. Отец злился на рассказы маменьки. Злился, когда целыми днями маленькая Идира сидела у статуи Минска. Называл её героев самыми обидными словами. А маменьку и папеньку "жалкими отродьями". Идире не нравилось такое обращение, хоть маменька иногда и была жестокой.       Папенька почти никогда не вмешивался, он боялся маменьку. Маменька в семье всегда была главной – она работала, учила Идиру боевым искусствам. А папенька хлопотал по дому и вёл себя тихо. Как он говорил, это делает его счастливым, ведь женщины-дроу всегда были главнее.       Идира часто расспрашивала маменьку о Ллос, и маменька отвечала. В основном неохотно, опасливо. Маменька отвернулась от Ллос, когда ушла за папенькой во Врата Балдура. Папенька верил в Эйлистри. И маменька теперь верила в неё. А Идира не верила. Отец запрещал ей верить в "убожеств". Отец требовал верить только в него.       Однажды девочка спросила у маменьки про Отца. Маменьке стало очень страшно. Папенька расплакался. Им было очень страшно, а Идире было очень стыдно. Она пыталась убежать от голоса Отца, возвращаясь к статуе своего героя. Умоляла его появиться и спасти её от Отца, как он и Джахейра спасли когда-то другого сына Отца - Саревока. Но статуя молчала. Конечно же он не придёт. Люди не живут так долго, даже такие невероятные, как он.       Отец убеждал, что маменька и папенька не любят Идиру. За то, что она дочь своего Отца – они больше не примут её. И девочку душила обида. Безумная, разрывающая, выжигающая. Тогда Отец сказал, что он всегда будет любить свою дочку и ждёт её дома. Дома – в храме Баала. Нужно лишь убить тех, кто ранил детское сердце.       Папенька и маменька не сильно сопротивлялись. Идира плакала, вонзая клинок в тело ещё живой маменьки снова и снова. А та лишь улыбалась и обнимала своё проклятое дитя. Идира верила, что Отец не соврал. Но почему же тогда маменька и папенька улыбаются и плачут, когда она их убивает? Почему папенька поцеловал её в лоб, прежде чем испустить дух? Почему маменька не выпускает её из объятий и извиняется? Почему внутри, в груди, Идире так больно? Отец обманул?... Почему её никто не может спасти? Она плохая девочка? Её никто никогда не полюбит. Так говорит Отец. Отец не будет врать. ***       Годы шли, а с ними текли и реки крови на алтарях Баала. Идира всегда была послушной девочкой, самой любимой дочкой Отца. Настолько, что уже к 20 годам Отец нарёк её главой своего святилища. И Идира с любовью исполняла своё предназначение, из-за чего Отец перестал бесконечно сидеть в её голове. Теперь Идира могла быть относительно свободной.       Тогда она встретила его. Молодого, гордого, хитрого…       Избранный Бейна стал такой же одержимостью, как и Минск. Только если второй был холодным камнем, лицо которого властям приходилось постоянно отмывать от кровавых следов губ, то первый был тёплый. Живой. И жаждал её точно так же дико, как и она его.       Девушка боялась, что однажды Отец прознает об этой порочной связи и заставит её убрать Горташа точно так же, как когда-то убрал маменьку и папеньку. Но, к удивлению её, Отец не проявлял никакого участия в жизни своей дочери. Разве что Скелеритас иногда мог в волнении выразить беспокойство о своей хозяйке, но юная дроу всегда убеждала его в том, что их связь – просто забава. Разумеется, это было наглой и неприкрытой ложью.       Энвер, её Энвер, поразительно быстро поднимался по карьерной лестнице. Оно и неудивительно, он и без покровительства Бейна был умён и амбициозен. А ещё души не чаял в той, что может вырезать весь город ради него. Более чем, Идира пошла бы против Отца и Бейна, если бы Горташ попросил.       Их союз был прекрасен. Мужчина всегда находил для своей любимой убийцы разнообразных жертв, а Идира с любовью превращала смертоубийство в кровавую баню. Баал был более, чем доволен. Энвер был одобрен самим Отцом.       Но и девушка ощущала плюсы от времяпрепровождения с изобретателем. Отец всё меньше вторгался в её жизнь, доверяя своему чаду. Ведь зачем следить за девочкой, когда она и без тебя приносит такие шикарные жертвы в твою честь? Идира всё больше ощущала вкус свободы. И он ей нравился. Даже больше, чем вкус языка Энвера.       Он обещал её сделать своей королевой, полноправной повелительницей теней этого города, когда эта троица выполнит свой план по захвату власти. Идира уже видела, как в их спальне стоит та самая статуя Минска, перед которой они с Горташем совершают самые сладострастные кощунства. Смотри, герой, смотри и завидуй. Смотри, как этот язык скользит теперь не по твоей каменной шее, а по чужому достоинству.        Кетерик, каким бы скептичным не был, не решался спорить с Идирой. Да и это было бессмысленно. Баалитка точно знала, что хочет и как это нужно делать. И разумеется, её обожаемый прислужник Бейна это поддержал. Сначала они захватят город, а потом и весь мир. Весь мир только для них двоих. Баалу, Бейну и другим нарушителям их счастья - в этом мире места не будет. ***       Девушка не помнила ничего, и это безумно удручало её. Что бы там не говорила Шэдоухарт, потеря памяти – настоящая трагедия. Особенно, когда ты лишаешься её не на добровольных началах. Жажда крови, тревога, потерянность.       Идира чувствовала себя брошенным котёнком, слепым и беспомощным. Конечно, иногда в её голове возникали какие-то странные реакции. Словно ускользающие воспоминания, которые она никак не может схватить и рассмотреть.       Карлах. Это имя почему-то показалось ей смутно знакомым. Но при этом сама по себе тифлинг казалась чем-то абсолютно новым. Дроу пыталась узнать, не были ли они знакомы, но огненная леди всё отрицала. — Я не так часто видела дроу, особенно с фиолетовыми глазами. Поверь мне, подруга, я бы тебя запомнила!       При её рассказах о прошлом, у Идиры странно сводило внизу живота и стучало сердце. Всякий раз, как кто-то упоминал имя кандидата в эрцгерцоги – у неё немели руки. Это имя определённо что-то значило для неё. Что-то очень важное. Но что могло связывать её, девушку без прошлого, и видного политика Врат Балдура? Неужели какие-то чумные фантазии, как с этим туповатым другом Джахейры, о котором эта старуха постоянно вспоминает? Кто она такая? Что скрывается за этим путым именем - Идира? ***      Ревность. Ревность, граничащая с ярким безумием. Вот что ощутила дроу, видя как эта сучка, Орин, кладёт руку на плечо этому лохматому мужчине. — Горташ! — Утробно прорычала Карлах и её движитель заполыхал с удвоенной силой. — Это чёртов Горташ! Ублюдок, продавший меня Зариэль! — Горташ… — Повторила Идира, пробуя это имя на вкус. Почему-то ей казалось, что когда-то на вкус она пробовала не только его имя. — Идира, вы же знакомы?! — Зло зашипел Уилл, бросая недовольные взгляды на непринуждённо болтающую троицу. — Кетерик тебя узнал! — Я понятия не имею, ясно? — Дроу ощетинилась, сжимая клинок в руках. — Я пытаюсь вспомнить, но не получается. — Зато вот они тебя точно знают, золотце. — Астарион игриво пихнул девушку бедром и кивнул в сторону трио злодеев.       Компания сразу же умолкла, пытаясь уловить обрывки разговора узурпаторов. — Да как ты смеешь мне предъявлять, что я не справился?! — Злобно воскликнул Кетерик. — Ты бы тоже не осилил этот бой!       Человек в вычурной одежде тихо засмеялся и от его смеха Идира готова была расплавиться в довольную лужу. Да кто он, черт побери, был в её жизни?! — Кетерик, то, что ты стар и слаб – не значит, что я такой же. — Да что ты, ты вообще знаешь о ком я говорю?! — О ком же? — Избранник Бейна усмехнулся, скрестив руки на груди. — Кто смог размазать великого Кетерика Торма, словно соплю по рукаву? — Она! — Она? Тебя размазала какая-то д… — Энвер было засмеялся, но тут осознание настигло его. Улыбка сменилась растерянностью, такой уязвимой, что Идире хотелось подбежать и закрыть мужчину собой. — Она?... Она жива?... — Они про тебя, солнышко? — Промурлыкал дроу на ухо вампир. — Кажется, вот тот лохматый домовой вполне себе удивлён. — Идира… — Голос Карлах звучал угрожающе, но эльфийка злобно глянула на своих спутников, одним только взглядом вынуждая их закрыть свои рты. — Жива! — Злобно закричал Кетерик, не в силах устоять на месте. — Она ничерта не помнит, потому что эта поехавшая девка что-то с ней сделала. Палец в броне указал на Орин, что тут же злобно оскалилась и прилипла к Горташу. Прилипла так интимно, что у Идиры свело челюсть от злости. И если бы не крепкая рука Астариона на её плече - дроу уже была бы там в своей прекрасной ипостаси убийцы. — Не правда, она мертва. Я же тебе говорила, она умерла и передала все полномочия мне. Думаешь иначе она бы не пришла? — Палец Орин скользнул по щеке лорда Горташа.       Сломать эти пальцы. Фаланга за фалангой. Отрезать по лоскутику кожи с этой бледной кожи, напоив перед этим зельем регенерации. Плавно превращать в фарш эти глазные яблоки с помощью загнутой швейной иголки. Эта стерва поплатится за то, что трогает его. И он поплатится за то, что не сбрасывает её руки. За то, что не бежит на поиски. За то, что не верит Торму.       Отец был прав. Никто и никогда её не полюбит. Никому и никогда она не будет нужна. Все её бросят. Все, кроме той чёртовой статуи Минска. Она украдёт его с площади и поставит в своей спальне. А рядом повесит трупы Торма, Орин и этого ублюдка Горташа. И только Минска она будет покрывать кровью и целовать после кровавых месс. Он никогда её не бросит и не предаст. ***       Встреча с новым эрцгерцогом прошла максимально странно. Идира готова была поклясться, что хочет покромсать этого мужчину на маленькие кусочки, но перед эти связать и скормить ему внутренности Орин. Однако, стоило ему только подорваться с места и пойти к ней с распростёртыми руками, столько только ему открыть рот, как баалитка сокрушённо сдалась. — Моя любимая убийца! — Ого. Любимая… — Астарион едко хихикнул и прикусил губу. — Похоже наша потеряшка-то видная фигура в городе. — Как я рад, что ты жива. Эта курица Орин убедила меня в том, что моя королева убийств мертва. — Оу-у, моя королева убийств… — Снова захихикал вампир. Идира бросила на альбиноса злой взгляд, который после подарила и стоящему напротив человеку. — Да ты, смотрю, с радостью принял эту информацию. — О чём ты, кровожадное мое сокровище? — О-о-оу…— Астарион уже едва сдерживал язвительные комментарии, но всё же прикрыл рот рукой. Не хватало ещё, чтобы подруга ему отвесила подзатыльник прилюдно. Потом посмеется. — Я видела, как ты не поверил Торму. И как эта шавка безумная висела на тебе. — Видела? Ты была там? — Да. — Идира зло оскалилась и угрожающе подалась вперёд. — А ты даже не начал меня искать, подумал, что старик спятил. — Прости. — Мужчина поднял руки в капитулирующем жесте. — Я видел твоё мертвое тело, поэтому не смог поверить в слова этого старикашки. — Видел мёртвое тело и не попытался убить Орин за меня?! — Мне нужен был избранник Баала, чтобы продолжать твой план. — О, а вот это уже интересно. — Минтара широко улыбнулась и заинтересованно оглядела человеческого лорда с ног до головы. — Я верю, что ты злишься. Но давай пообщаемся… Активно пообщаемся, когда ты отправишь Орин на тот свет. — Я? Опять я должна убить кого-то для тебя? — Дроу возмущённо вспыхнула, чувствуя, что наваждение от нежных слов проходит. — А ты почему не можешь это сделать? Убить ради меня? — Я очень хотел бы, но, моя дорогая убийца, ты так и не показала мне, где находится ваш замечательный храм.       Идира ему не верила. Не после того, как этот мужчина даже не пытался отомстить за "его главную любовь в этом мире". Она бы убила за него весь город, подвесила бы всех причастных за яйца к столбам и засыпала бы под их вопли агонии. А он… Он просто пожал плечами и взял под опеку эту психопатку. Даже не отомстил. Прикрылся её планом. Это всё ложь. Никто никогда не полюбит Идиру. Отец был прав, она никому не нужна. Горташ никогда её не любил. Он только пользовался её любовью. Для всех Идира это просто вещь, которую никто никогда не защитит. ***       Когда эта груда мышц разорвала мимика изнутри – Идира едва не захлебнулась слюной от восторга. Этот чёртов предатель, подстилка Бейна, даже близко не был так силён. Видимо, физические характеристики замещаются интеллектом. — Боги, какой мужчина… — Пробормотала она, с улыбкой прикусывая свой большой палец. — Чего?! — Лицо старшей Арфистки перекосило так, будто она зажевала три лимона за раз. — Ты вот про него?! Астарион искренне расхохотался: — Дорогая, у тебя поразительно странный вкус! Сначала тиран, похожий на бездомного. Теперь злобный, туповатый шкаф? Какая ты любопытная женщина… — Нет, ты серьёзно про него? — Всё ещё не меняя выражения лица уточнила Джахейра, тыкая пальцем в сторону разъярённого Минска. — Вот про эту пустую черепную коробку, да? Мне не показалось?       Идира готова была запищать, как маленькая девочка. До чего же он похож на ту самую статую! Хотя, точно. Он же и был этой статуей. Каменный лорд, чтоб его. Радость от встречи сменилась быстрым разочарованием. Ведь если он тоже тёплый и живой, значит, Идиру он тоже бросит. Точнее, если верить Джахейре, у него даже не хватит мозга ею воспользоваться.       Маменька рассказывала, что Минск стал странным из-за того, что его сильно побили по голове. А если его снова побить, получится ли вправить мозги обратно? — Ты! Что ты за страшная старуха и что сделала с моей ведьмой?! — Зло произнёс рейнджер, указывая пальцем на арфистку.       Астарион даже не попытался сдержаться и захохотал во весь голос, наблюдая за тем, как на лице старой эльфийки сменяются десятки эмоций. Да, здесь и правда опасно стучать по голове, возможно, рассудок потеряется окончательно и бесповоротно. ***— Минск мало помнит. Помнит свои сны, пока был камнем. — Мужчина виновато почесал лысый затылок и пристыженно посмотрел на свою боевую подругу. — Камням ещё и сны снятся? — Джахейра зло насупилась, скрестив руки на груди. — Ну давай, поведай нам свои сновидения.       Идира с любопытством сидела на кровати и жевала кусок вишнёвого пирога. Эти двое выясняли свои отношения буквально в паре шагов от неё, но, кажется, компания дроу-баалитки их не смущала от слов совсем.       Минск уже сотню раз извинился перед старой подругой, уверяя, что она не такая уж и старая. Но Джахейру это только сильнее злило. Девушка видела, как друидку разрывает от желания превратить этот говорящий монумент в удобрение. Но в глубине души Идира знала — арфистка счастлива, что Минск жив и рядом с ней. Она видела это в глубине её глаз. — Я видел во снах Джахейру. Она приходила сидеть рядом и была очень грустной. И одинокой. Минск хотел обнять, но Минск был камнем. Мне было очень грустно видеть тебя такой грустной. Высшая арфистка вздрогнула и вся её злость сошла на нет. Руки её безвольно опустились. — Ещё Минск видел девочку. Она тоже часто плакала рядом с Минском. Идира напряглась и перестала жевать. Странный сон… — Девочку? Что за девочку? — Джахейра вдруг заинтересовалась словами друга. — Не знаю. Она плакала. Потом надолго уходила, возвращалась уже старше. Девочка просила помочь ей. А потом приходила снова. Мужчина нахмурился, отчаянно пытаясь вспомнить детали сна. — Что она делала? — Много чего. Говорила, но Минск не помнит о чём. Но помнит кровь. Запах крови. Много крови. Уже взрослая девочка целовала Минска и трогала. Минск был камнем. Зачем целовать и трогать камень? Надо трогать Минска, когда он горячий, а не когда холодный.       Идира подавилась и закашлялась, понимая наконец, что этот человек просто не понимает, что всё это было вовсе не сном. Это было реальностью, кровавой, стыдной реальностью. Где его трогала именно она, вот эта крохотная капелька Бааловой крови. Джахейра перевела вопросительный взгляд на дроу, что так отчаянно пыталась прокашляться. — Идира, всё нормально? — Да, просто… Ну и сны приходят в эту дурную голову! ***— Мне просто любопытно, поменяется ли что-то, если дать ему зелье мудрости. — Глубоко сомневаюсь, но можешь попробовать. Всё, что он тебе скажет или сделает – на твоей совести. — Думаешь, это опасно? — Идира покосилась в сторону Минска, что одиноко стоял у камина и разглядывал огонь. — Я склоняюсь к тому, что его бедной голове это уже не поможет. — Тихо вздохнула Джахейра и мягко улыбнулась. — Но с чем чёрт не шутит. Только отведи его куда подальше, в другой номер хотя бы. Боюсь, никому не захочется наблюдать последствия его внезапного прироста… Интеллекта. — Ладно. Отведу в соседний, всё равно нам весь этаж отдали. — Хорошо. Если что кричи, мало ли он убить тебя попытается. Дроу весело засмеялась и указала пальцем на мужчину. — Боюсь я и пискнуть не успею, эти ручищи мне сразу шею сломают.       Арфистка улыбнулась шире и отмахнулась. Это была точно не её забота, хоть предложение её новой знакомой и казалось интригующим. Но риски.. Нет, риски были слишком высоки. Минск слишком непредсказуемый, чтобы женщина рисковала ради своего любопытства. Ей уже давно не 50 для такого авантюризма.       То, как легко Минск пошёл за Идирой непонятно куда – безумно ей льстило. Эта гора мышц, управляемая хомяком, определённо ей доверяла. Либо он просто не воспринимал эту хрупкую девушку как угрозу. Ещё бы, одного его удара хватит, чтобы смять её, как мошку.       Баалитка закрыла за собой дверь и протянула мужчине крупный бутылёк с голубоватой жидкостью. Тот спокойно его принял и без особого интереса начал разглядывать. — Минску надо это выпить? — Да. Это зелье мудрости, тебе не причинит вреда. — А зачем закрыла дверь? — Чтобы ты никому не причинил вреда, в случае чего. Раашемар нахмурился на секунду, но тут же его лицо озарила тёплая улыбка. — Мудро. — Произнёс он, и спокойно опустошил бутылёк одним глотком. — Что теперь? — А теперь мы будем ждать перемен. — Девушка шумно вздохнула и плюхнулась в кресло с красной обивкой. — Я немного вздремну, а ты, если почувствуешь, что эликсир сработал – сразу сообщи мне. Понял? — Понял. Бу проследит, чтобы всё было сделано. Дроу вымученно улыбнулась и закрыла свои уставшие от солнечного света фиолетовые глаза. — Да, я рассчитываю на Бу. И на тебя. ***       Когда горячая, грубая ладонь коснулась девичьей щеки, за окном уже была глубокая ночь. Беловолосая лениво разлепила глаза, отчаянно пытаясь сфокусироваться на лице того, кто сидел перед ней. — Идира… — Вкрадчиво произнёс мужской голос. — Кажется, зелье сработало. — А? — Дроу тут же встрепенулась и отогнала от себя остатки наваждения.       Перед ней на корточках сидел мужчина, и взгляд его был до ужаса осознанным. Совсем не свойственный этому огромному тарану на ножках. И что самое тревожное и будоражащее – руку он до сих пор не убрал. — И как ощущения?... — Она неловко поёрзала на кресле, чувствуя себя загнанной жертвой. Впервые в жизни. И она соврёт, если скажет, что ей это не нравится.       Грубый мужской палец медленно скользнул по синей коже скулы и вернулся обратно к губам, абсолютно неспешным движением проходя подушечкой по нижней губе и оттягивая её вниз, чтобы взглянуть на белые зубы. Взгляд его был тяжёлый, испытывающий, пробирающий до дрожи. Идира не двигалась, понимая, что любое движение может вызвать непредсказуемые последствия. — Я тебя вспомнил. — Выдохнул он тихо.       Не отнимая руки от щеки он надавил большим пальцем на девичьи зубы, вынуждая ту приоткрыть рот. Взгляд его был угрожающий, такой, что будто бы невербально обещал вырвать хребет через горло. Идира нервно сглотнула, ощутив, как подушечка пальца охотника оказалась на её языке. Происходящее пугало и заводило её одновременно. Впервые это не она угроза, не она держит всё в своей власти. Впервые она осознала, что испытывали её жертвы. Птица в клетке. Птица, которую сжимают в руке и могут как отпустить, так и сломать пополам одним легким движением. — Да, этот язык я тоже вспомнил. Это был не сон.       Дроу часто задышала, чувствуя, как на неё накатывает новое чувство – паника. Закричать? И что тогда? Джахейра узнает, что та сумасшедшая девочка, обожающая камень – это она. Тогда её точно выбросят в канаву, где Орин будет несколько месяцев потешаться над трупом своей оппонентки. Попытаться его вырубить? Его? Серьёзно? Одно неверное движение, и эта туша проломит ей её грешную черепушку. И дай Баал она умрёт, а не станет умственно отсталой. — Я всё не мог понять, почему ты вызываешь у меня такую странную реакцию. — Продолжал шептать он, запустив вторую руку девушке в волосы. — Всё же мои процессы были весьма ограничены из-за травм головы. — И что за… — Идира тихо заскулила, когда мужчина крепко сжал белые волосы на затылке и немного оттянул их назад. — … р-реакция?..       Рейнджер усмехнулся, переместив правую руку с лица на хрупкую шею. Внизу живота девушки резко затянулся крепкий узел. Настолько сильный, что та неосознанно свела свои ноги, продолжая тревожно ёрзать на своём кресле. — Желание. Безумное. — Его рука сжала шею чуть сильнее, едва ощутимо перекрывая кислород. — Когда я видел, как Астарион или Хальсин подглядывают за тем, как ты переодеваешься – хотел проломить им головы. Бу не разрешал.       Тело Идиры натянулось, как струнка. Она определённо спит, иначе с чего бы происходить таким событиям. Всё время Минск старался держаться от неё по максимуму дальше, избегал любого прикосновения, тогда как Джахейру он едва ли не на руках носил. И сейчас он заявляет, что это лишь потому, что ему безумно хотелось её отыметь? Бред. Абсолютный бред. Как раз в духе её привычных сновидений. — Так скажи мне, И-ди-ра… — Мужчина приблизился неприлично близко, обдавая её ухо горячим шёпотом. — Тебя заводят только статуи или их живой прототип тоже? Ответом ему послужил тихий, жалобный женский стон. Минск самодовольно усмехнулся. — Я покажу тебе, насколько я горячий лучше, чем холодный. Тем более, когда я в своём уме.       Идира не успела ничего ответить прежде, чем этот внушительный мужчина впился в её губы жадным, властным поцелуем.       Это определённо был её самый лучший, самый смелый и необычный сон. Обычно она всегда была ведущей: находилась сверху и сама решала, какие ласки сегодня будут практиковаться. Она почти никогда не стонала, выбивая, вытаскивая стоны из других. Сама снимала с себя одежду и ощущала всю власть в своих руках. С этим мужчиной всё было иначе.       Её брюки и рубашку он снял сам, не позволил ей и пальцем шевельнуть в этом направлении. От своей одежды избавился так же сам. В его руках Идира ощущала себя музыкальным инструментом, на котором этот рейнджер отлично играл. Касание губ, языка, зубов, властные движения пальцев. Девушка трепетала под уверенными ласками, извиваясь как змея в мешке. Но этой змее не суждено было уползти.       Идира никогда не думала, что она способна ощущать такое удовольствие. Что она в принципе способна получить удовольствие от чего-то помимо кровавой расправы. Но он заставил её пересмотреть своё мнение. Горло щипало с непривычки, дроу впервые познала, насколько разнообразный диапазон её голоса, что она способна не просто тихо стонать. Она может делать это громко и без передышки, забываясь и теряясь в каком-то неземном удовольствии.       У неё не было никакой власти. Даже тогда, когда он позволил ей сесть сверху, это была лишь подачка. Всем процессом руководил он. Темп, глубина, наклон её подтянутого тела. Она была сверху физически, но под ним ментально. Поэтому, когда ему надоело играть в её игры – Минск начал играть в свои. Впервые избранница Баала оказалась снизу, податливой и игривой жертвой своего персонального стервятника. Впервые она восходила на эти грани удовольствия. Такие мощные, что содрогаясь от очередной вспышки внеземного удовольствия Идира терялась во времени и пространстве. И приходя в себя обнаруживала себя хрипло стонущей в сильных мужских руках, вздрагивая по инерции от очередных его проникающих глубоких движений.       Идира всё взлетала и взлетала на пик удовольствия, теряясь, утопая в этом безумстве. И только ей казалось, что она готова вынырнуть из этого океана удовольствий, как его стоны ей на ухо уносили её обратно, куда-то на божественный план. Туда, где такой грешной душе точно не положено быть.       Он наполнял её собой снова и снова, в перерывах между отдыхом пытая бедную дроу зубами, языком и пальцами. А после снова врывался в неё всем своим естеством, отыгрываясь за все эти десятилетия, что она позволяла себе творить непотребства с его каменным изваянием. И Идира принимала всё это наказание, хрипло умоляла не прекращать, продолжать карать её за её проступки. А он и не планировал останавливаться. Эта ночь будет чертовски долгой, но они оба получат то, что хотели уже очень давно. ***       Когда непрошенные солнечные лучи начали совсем уж бесстыдно слепить девушку даже через закрытые глаза – она наконец решила проснуться. Всё её тело приятно болело и ныло, а на душе было так поразительно спокойно и весело. Вот бы ей почаще снились именно такие сны, а не кровавая баня с её друзьями в роли жертв.       Идира лениво потянулась и замерла. Рядом на кровати что-то лежало. От ужаса её пробил холодный пот. Не повторилась ли ситуация, когда она во сне притащила к себе в постель какой-то труп? Вот проблем она тогда хапанула, когда друзья увидели у дроу под боком какого-то окоченевшего эльфа в активной стадии разложения.       Но не успела она уговорить себя обернуться, как сильная рука обхватила её обнажённое тело и прижала спиной к своей горячей, широкой груди. Баалитку накрыло волной облегчения. Это не труп. Но другой вопрос - кто тогда? Не могла же она притащить сюда этого лохматого предателя? Или могла… Идира нахмурилась и кивнула своим мыслям. Да, она определённо могла. Только вот ощущения в теле не соответствовали тому, что было после ночи с Горташем. Слишком уж ватно она себя ощущала. Ответ нашёлся сам собой. Сухие, горячие губы бережно поцеловали дроу за ухом, после чего их владелец тихо и сонно прошептал: — Идира проснулась, Минск доволен. ***       Весь её отряд выглядел так, будто сжевали лимоны, которые обычно дегустировала Джахейра. Её же лицо было сморщено настолько, что Идира боялась, как бы оно полностью не исчезло с её головы.       Если этот Раашемарский бугай выглядел как обычно, не считая пары десятков свежих царапин на руках, спине и груди, то вот Идира была сплошь покрыта засосами разной степени тяжести. Это не заметил бы только слепой. И от стыда она готова была провалиться прямо в Дом Надежды, лишь бы они не смотрели на неё вот так. — Родная, скажи мне, что… — Астарион причмокнул, пытаясь подобрать слова. — Что вот этот хомячковый пень тут не при делах. — Говорю. — Тихо буркнула дроу, нервно собирая вещи в походный рюкзак. — Слава богам всех пантеонов! — Воскликнул вампир. — Я-то уж было грешным делом подумал, что ты активно кувыркалась с Минском всю ночь!       Где-то слева раздался удушливый кашель Джахейры. Похоже, такое громкое и прямое заявление настигло даже её пожилых ушей. Идира готова была придушить своего лучшего друга, лишь бы только его прекрасный клыкастый рот перестал извергать так много информации. — Идира и Минск не кувыркались. — Сурово произнёс рейнджер и баалитка с облегчением выдохнула. Чтобы через мгновенье сгореть со стыда заживо. — Идира и Минск занимались сексом. Кувыркаться Минску сложно, надо много места для кувырков. А там была большая кровать и мало места.       Астарион громко и истошно засмеялся, издавая какие-то бессвязные звуки и хлопая в ладоши. Но всё, что сейчас хотела Идира, это умереть быстрее, чем Джахейра, что в очередной раз зашлась нечеловеческим кашлем. Чем эта девушка так провинилась? ***       Энвера откровенно передёрнуло, когда мозолистая лапа лысого идиота столетней давности легла на его Идиру. Его. Идиру. И самое раздражающее – она и не думала скинуть его руку. Просто стояла и лениво оглядывала Горташа с ног до головы. — Кажется, я понял, что ощущала ты, когда я не отпихнул Орин. — Он мягко улыбнулся, едва сдерживая желание накинуться на этот мясной мешок и указать ему, где тому самое место. Под их ногами. Их. Не его, а Их. — Неужели? — Дроу соблазнительно вильнула бёдрами и легко убрала с себя руку Минска. — С чего бы вдруг? — Никогда не видел прежде, чтобы тебя кто-то касался помимо меня. — Минск много касался. — Сурово произнёс рейнджер, а дроу закрыла лицо рукой.       Горташ не смог сдержать нервного тика. Даже не собирался уточнять, что значит этот набор слов изо рта замшелого олуха. Идира вдруг тепло улыбнулась своему старому любовнику и наклонила голову. — Ты знаешь, что я больше не баалово отродье? — Да. Менее прекрасной в моих глазах ты не стала, если важно моё мнение. — И Идира слышала, читая его мысли. Это было искренне. — Важно. — Так же честно сказала она. — Давай успокоим сейчас этот чёртов мозг и поговорим по душам? — Мужчина протянул союзнице свою руку. — Нам многое надо обсудить. — Да, пока эти души у нас ещё не отобрали. Идира взяла брюнета под руку и кивнула своим напарникам. Пора. Пора закончить эту чёртову историю с культом Абсолют. Знала бы она, что поговорить им так больше никогда и не удастся. ***      Карлах хотела сжечь тело Горташа в огнях Аверно, но Идира не позволила. Не после того, как в спешке забирая его труп из астральной призмы она обнаружила помолвочное кольцо с сапфиром и гравировкой "Моей единственной Идире". Этот чёртов предатель будто бы и правда любил её. Это позже выяснилось и в его дневниках, где он постоянно писал о том, как ему не хватает его любимого убийцы. Как он жаждет прикончить Орин, когда план будет исполнен.       Идира много плакала. Но несмотря на все уговоры подруги - всё же похоронила бывшего возлюбленного по-человечески. На его скромном, неприметном надгробии красовалось имя "Энвер Флимм, сын сапожника". Так бывшее дитя Баала надеялась спасти могилу от осквернения. В конце концов, кто знал истинную биолграфию лорда Энвера Горташа? Только она и его родители, которые погибли, когда мозг вырвался на свободу.       Ей даже выделили свой шикарный дом во Вратах, как героине, остановившей вторжение иллитидов. Знали бы только эти жители, что именно она придумала этот план изначально. Был бы сейчас жив её вечный союзник, смог бы он как и она, освободиться от узурпации своего божества? Вряд ли. Иссохший не то чтобы славится альтруизмом.       Минск бесстыдно заселился в дом Идиры, аргументируя это тем, что это желание Бу. Да, конечно, ведь это именно хомяк не даёт ей проспаться почти каждую ночь. Особенно после того, как рейнджер пристрастился к зельям мудрости. Гейл торжественно обещал придумать что-то, чтобы действие препарата длилось перманентно, но пока что его исследования не увенчались успехом. Но это было и не важно, даже без коктейля из трав и солей Минск вполне себе давал понять, что дроу любима и нужна. Не только как ночная прихоть. И пусть век человка куда короче века дроу, раашемар изъявил провести остаток своих лет именно с ней.       Идира ласково провела рукой по заросшему мхом могильному камню и положила букет цветов для сына сапожника, никому не известного Энвера Флимма. А на шее у неё уже годами сверкают два кольца: то самое, что так и не было вручено ей лично и простенькое, обручальное.       Отец был не прав. Отец её обамнул. Идиру можно любить. Её любили уже дважды, и она любила в ответ. И быть может там, в посмертии, она встретится с ними снова. Но пока что она продолжит жить, чтобы в её сердце продолжали жить они.