...he had wanted to become for so long

Се Лянь был благородной, доброй и ласковой поэмой, чьи глаза сияли подобно золоту при свете теплого солнца, подражая тонким листьям из драгоценного металла, украшающим его славное чело. Он был Божеством, которое одной рукой убивало, а второй — дарило надежду и ласку. Он был Ветром, Огнём, Водой и Землёй — пупом всей блядской планеты, которая желала откусить кусочек от божественного создания и хоть раз прикоснуться к подолу ханьфу Его! …Ци Жун же, если и был поэмой, то той, чьи пустые страницы были измазаны кровью и пылью, в чьих глазах демоны жрали свою же плоть, запивая не вином и не соком, а кровью, что капала с подвешенных вниз головой мертвых тел. Небожители, что неудивительно, тоже были поэмой, которую читали много сотен лет — и которую Се Лянь прощал раз за разом, не обращая внимания на пренебрежение с Их стороны, на взгляды, полные яда и горечи, когда Они смотрели на Божка мусора, разумеется, сверху вниз… …Ци Жун вроде был такой же бессмертной поэмой — вот только его Се Лянь ни за что не стал бы прощать, сколько бы раз Ци Жун ни замаливал свои грехи на коленях, склонив рабски голову и роняя горькие слезы на статуи своего царственного брата. Ага, да, Ци Жун всегда был поэмой, какой он продолжал считать себя исключительно сам, даже когда каждую его страницу вырывали с корнем, ломая и без того слабо склеенный корешок, огню предавая бумагу и стирая водой чернила. …по мнению царственного брата же Ци Жун продолжал оставаться не более, чем детскими глупыми рисунками, которые без зазрения совести можно было выбросить в ближайшую мусорку. Ци Жун всегда для него был глупостью несусветной, которую можно было не слушать, пропускать мимо ушей каждое его слово, заведомо ложное и неправильное, и не замечать, даже когда он стоял прямо перед ним. Получается, Ци Жун все же не был поэмой? Но он ведь… Он ведь был лирическим произведением, с началом, но без конца (как у всех остальных поэм, окружающих главную из них — Се Ляня), он ведь носил в себе глубинный смысл, скрытый под толстенный слоем грязи, на которую разве что мочились крысы и которую помечали голодные псины без дома. Ци Жун ведь был хоть на самую малость похож на Луну и Ману небесную, на Сияние звёзд и Бескрайний космос, каким был Се Лянь?.. Он ведь был частью семьи того, кто цветы держал нежной хваткой, второй рукой умудряясь ловко рубить своих врагов?.. …хотя ладно, плевать. Пусть Ци Жун не будет поэмой, пусть его будут знать как «мусор» и «огрызок бумаги без единой написанной строчки», как «записку душевнобольного» или же «безграмотную ересь»!.. Пусть он никогда не будет «возвышенной поэмой», пусть он никогда не будет на уровне Се Ляня, постоянно валяясь в пыли и грязных лужах — главное, что он оставался самим собой, даже потеряв человечность, даже став демоном, который жрал людскую плоть и слизывал трупные яды со сгнивших, безжизненных тел. Ци Жун оставался пусть не поэмой, но собой — тем, кто оскорблял Небожителей, трахающих во дворцах пустышек-богинь и друг друга, по капле выдаивая женскую смазку из бессмертных тел или сперму из собственных. О да, он заслуженно оскорблял Небожителей, каждому давая ярлык, описывающий суть каждого. Он ублюдка называл ублюдком, идиоту открывал глаза на тупость и суке почти в лицо высказывал горькую правду. Разумеется, Се Лянь ненавидел его за каждое бранное слово, выплюнутое с раздражающим ворчанием и слюной, брызжущей во все стороны… …но почему-то Хуа Чена, который был поэмой, что тех же самых Небожителей убивала, Се Лянь холил и лелеял, садясь ему на колени и позволяя этому сучьему сыну лизаться с ним языками и по капле давать ему «силы»... Ох, Се Лянь всегда был доброй, ласковой поэмой, которая хотела спасти всех и каждого даже после того, как он осознал всю глупость фразы «тело пребудет в страдании, но душа пребудет в блаженстве!» Се Лянь всегда был поэмой — той самой, которую хотелось читать снова и снова, взахлёб вчитываясь во все новые и новые строчки с идеальным ритмом, рифмой, которые ещё и смыслом были наполнены до краев!.. …Ци Жун в таком случае был не более, чем обрывком бумаги, на которую помочились бездомные псы перед тем, как обгадить, засыпывая грязью с привкусом дождевой пыли. Очень жаль, Ци Жун никогда всё-таки не считался поэмой, как бы ни хотел он обратного. Как бы сильно он ни желал заполучить Луну и приклеить ее к груди, как бы он ни стремился получить драгоценность, которой всегда была улыбка Се Ляня, как бы ни пытался заслужить хоть каплю божественного света, какими лучились глаза, по цвету похожие на сладкий мед и яшму, как бы ни хотел снова ощутить тепло чужого тела, нежась в объятиях царственного брата… Короче, как бы сильно Ци Жун ни хотел Се Ляня… Тот, казалось, никогда не захотел бы его в ответ. Да и кто бы захотел читать несчастный клочок бумаги, на котором раз за разом оставляли следы от обуви? Даже будучи Божеством, которое улыбкой исцеляло раны, а мечом разило заклятых врагов, которое целовало губы ожившего трупа и прощало последних подлецов… Вряд ли бы Се Лянь, будучи когда-то величественным Богом войны, а сейчас не более, чем «божком мусора», поднял бы обрывок давно уже не белой бумаги, каким был его царственный брат. О да, вряд ли бы он дал шанс «ублюдку, жрущему плоть». …вряд ли бы он подарил улыбку ребенку, который где-то под слоем грязи и гнилой плоти, сожранной червями, рисовал картинки Божества, лишь однажды пославшего улыбку в его сторону.