Одинокий воин

      Перед глазами плыло. Всё вокруг было мутным, нечётким, и это продолжалось уже... Сколько? Час? Два? Сутки? Неделю? Серж давно сбился со счёта и больше не задавался подобными вопросами. Мир сузился до размеров крохотной одиночной камеры, которая через определённые промежутки времени сменялась на пыточную. В основном же Серж лежал на жёстких нарах и был не в состоянии ясно мыслить из-за боли, поселившейся в теле и не желавшей его покидать.       Кажется, сейчас что-то изменилось. Серж не сразу понял, что больше не лежит на грубых досках, а... стоит. Ноги едва доставали до пола, голая спина (рубашку ему не давали) прижималась к какой-то шероховатой поверхности, а рук он не чувствовал вообще. Попробовал напрячь плечи — тело тут же прошибло судорогой, зато к мышцам вернулась некоторая чувствительность. Серж вдруг ощутил, что в голове почти прояснилось и он может думать, не увязая в трясине, в которую превратились бессвязные мысли.       Итак, его руки, широко разведенные в стороны, приковали цепями к стене. Простоял он в таком положении, судя по всему, довольно долго, ибо малейшее движение вызывало сильнейшие судороги. А ещё ему зачем-то позволили полностью прийти в себя. Зачем? Вывод напрашивался сам собой.       «Пытать меня собрались», — мрачно подумал Серж и едва удержался, чтобы не сплюнуть от досады.       Верить этим выводам абсолютно не хотелось, но всё было слишком очевидно. Обездвижили, чтоб не брыкался. Привели в чувства, чтобы смог кричать и ощущать пытки во всех красках.       Молясь, чтобы его догадка оказалась неверной, Серж приоткрыл веки. Мутная пелена почти сразу спала, но осмотр помещения ничего не дал. Вокруг были лишь серые стены, пыльный пол и узкая дверь в другом конце комнаты. Серж не помнил конкретно этого помещения, однако один его вид заставил вспомнить кучу других, похожих на него комнат, уже увиденных когда-то. Странно, ведь ещё недавно он с трудом воссоздал бы в памяти хотя бы один из эпизодов десятилетней давности. Серж сумел настолько отгородиться от тех событий, что иногда с трудом верил, что это происходило именно с ним. Те воспоминания многие годы воспринимались как нечто инородное и вот теперь нахлынули со всеми подробностями.       Орбан де Рапп — отец Сержа, единственный представитель аристократии, сумевший хотя бы формально сохранить свой статус после того, как к власти в результате государственного переворота пришёл новый император, Стефан, — застрелился ровно в тот день, когда его сыну исполнилось восемнадцать. Серж, потерявший мать ещё в тринадцать лет, остался совсем один и пустился во все тяжкие. Он хотел отомстить за себя, за родителей, за погибших друзей и готов был ради этого на всё. Он пытался набиться в друзья к приближённым нового императора, заискивал перед самим Стефаном, связывался с подпольниками и крупными бандами... На балах и приёмах пил больше других и не сознавал, что в захмелевшем состоянии не держит язык за зубами. Два года император Стефан забавлялся, смотря на шитые белыми нитками заговоры и слушая пьяные излияния насчёт своей жестокости, а потом развлечение наскучило. Двадцатилетний граф де Рапп пропал на полторы недели, а вернулся совсем другим человеком — нынешним Сержем. Ему ясно дали понять, что император новых выходок не потерпит.       И вот теперь он снова здесь, в подземельях Корвуса, где держали самых «интересных» преступников — тех, кого Стефан знал лично или хотел увидеть.       «Интересно, он захочет смотреть на сами пытки или придёт позже, чтобы увидеть только результат?» — думал Серж, чувствуя, как в запястья врезаются железные браслеты. В прошлый раз император его своим вниманием так и не удостоил, зато Юхассон, тогдашний глава тайной полиции, поразвлёкся на славу.       Серж вздохнул, ведь ещё недавно всё было прекрасно... Спустя десять лет он наконец-то обзавёлся влиятельными союзниками и до конца продумал план мести... И всё было хорошо... до тех пор, пока его не предал тот, на кого граф больше всего рассчитывал...       Дверь в кабинет распахнулась с таким грохотом, что, казалось, должна была слететь с петель. Серж уставился в открывшийся проём, зияющий полумраком коридора, округлившимися от удивления глазами и даже приоткрыл рот от удивления.       «Кто посмел?..» — уже готово было слететь с его уст, но...       Через секунду всё уже стало понятно, однако облегчения этот факт не принёс. На негнущихся ногах Серж отступил на пару шагов и намертво вцепился в столешницу, чувствуя, что вот-вот сползёт на пол. Второй рукой он схватился за сердце и искренне пожелал, чтобы оно остановилось. Просто взяло и остановилось. Или пусть бы разорвалось на куски прямо там, в груди, чтобы он больше никогда не увидел двух теней, неслышно скользнувших в кабинет.       Захотелось закричать, но ужас сдавил горло.       Двое гвардейцев держали его на прицеле, еще двоё только что появились из дверного проёма и встали около входа.       — Что всё это... — успел через силу простонать Серж, прежде чем комнату наполнил другой голос — ровный, глубокий, который ещё недавно казался графу таким приятным:       — Именем императора приказываю оставаться на месте, — Джон Эсперо был при полном параде. В новеньком мундире и волнами стекающей по плечу накидкой, с поблёскивающими в тусклом свете значками и сияющими серебряными нашивками... Становилось понятно, что глава тайной полиции пришёл не на задержание. Он пришёл за трофеем. — Граф де Рапп, вы обвиняетесь в государственной измене и организации заговора против Его Императорского Высочества. Настоятельно рекомендую не оказывать сопротивление и молча следовать за мной.       Только что стоявшие у двери гвардейцы в один миг оказались у Сержа за спиной и приготовились по команде выволочь его из помещения. Граф (да какой же он теперь граф!) обернулся, кинул быстрый взгляд на стрельчатое окно, но его осадили раньше, чем в мозгу успела сформироваться мысль о побеге.       — Не советую, граф, все окна под прицелом.       Сержу оставалось только затравленно зыркнуть на Эсперо, не в состоянии (да и не вправе) огрызнуться. Он не ощущал почти ничего: ни злости, ни ненависти, ни обиды. В душе воцарилась пустота, ужасная и гнетущая. Он никого не винил в своём крахе. Эсперо вновь станет героем, а граф де Рапп — предателем. Всё давно было известно, просто Серж этого не замечал.       — Прости, — услышал он, когда его проводили мимо Джона. И эти слова, полные горечи, всколыхнули в нём ярость.       — Подонок! — закричал Серж, слыша собственный голос словно со стороны. — Ты! Ты...       Кто-то ударил его по затылку, и перед глазами потемнело. Он вскрикнул от боли и успел почувствовать, что начинает падать... И прекрасно знал, что очнётся уже в камере и что в этот раз живым его уже не отпустят.       Серж молчал. Палачи Стефана умели пытать, получая при этом удовольствие, но бывший граф никак не ломался. Сначала они смеялись, наблюдая, как заключённый кусает губы и стискивает зубы, и делали ставки, когда он начнёт молить о пощаде и кричать. Проходили часы, дни, а Серж всё молчал, и скоро его мучители начали злиться. Они привыкли получать желаемое, а этот орешек всё не раскалывался, поэтому побои становились всё яростнее, а пытки — жёстче и чаще.       А Серж, поначалу с трудом терпевший невыносимую боль, вскоре впал в состояние полной апатии. Он больше не чувствовал ничего, кроме пустоты внутри, и не сдерживал крики, ведь их просто-напросто не было. Он смотрел на своих мучителей потухшим взглядом и молчал. Крики непременно свели бы с ума, а молчание спасало. Скоро Серж стал считать себя немым. Эсперо всё не приходил. Не пытал, но и спасать не спешил. За время своего заключения Серж ни разу не видел его.       Живого места на нём уже не было, и где-то на краю сознания он задавал себе вопрос, почему никто до сих пор не тронул его лицо. Одним из любимых развлечений палачей было уродовать физиономию несчастного кучей шрамов. Находились среди них умельцы, которые и вовсе вырезали узоры или делали надписи. А Сержу лицо не трогали, мало того, даже налысо не побрили и словно бы собрались отрастить ему бороду.       Количество палачей, находящихся в пыточной, варьировалось от двоих до десятерых. В этот раз, например, было трое. Различать их Серж так и не научился, но был уверен, что одних и тех же дважды к нему не допускают. Иногда, когда кто-то из них прикасался к нему, в сознании могло вспыхнуть видение, но настолько краткое, что замутнённый рассудок Сержа не успевал даже запомнить его. Они кричали, смеялись, били, издевались, однако он оставался безучастным. Поначалу, когда его только начали водить в пыточную, Серж слышал каждое слово, каждый звук, а теперь различал лишь невнятный гомон, доносящийся словно издалека.       Он не знал, чем именно не угодил сегодня одному из мучителей, но тот явно разъярился до предела. Какой-то частью себя Серж различал голос прямо над ухом и словно со стороны видел блеснувший в чужой руке нож.       Мучитель выкрикнул что-то и отточенным движением полоснул Сержа по груди. Брызнула кровь, а когда бывшего графа схватили под руки и куда-то потащили, полилась непрекращающимся потоком. Порез оказался достаточно глубоким и длинным, чтобы при любом неосторожном движении края раны расходились в стороны и рвались ещё больше. Сержа кинули на нары и оставили одного, хотя обычно самые серьёзные повреждения обрабатывали, чтобы не началось заражение, вернее, чтоб заключённый не подох раньше времени.       Огромным усилием воли Серж заставил себя сесть, оперевшись спиной о стену. Из раны продолжала хлестать кровь, но он почти не чувствовал боли. За краткий срок она стала такой неотъемлемой частью жизни, что он перестал обращать на неё внимание и сейчас ощущал лишь, как тёплые струи стекают по животу и пропитывают грубую ткань штанов. Всё, что Серж смог сделать, — это прикоснуться к рваной ране, но попытаться остановить кровь уже не было сил. Кричать бесполезно: вокруг лишь те, кто мучил его. Оставалось только сидеть, глотая слёзы и облизывая пересохшие губы.       Ему не нужно было ничего. Пусть бы продолжались пытки и не прекращалась боль, пускай бы Стефан правил вечно и вечно издевался над ним, только бы не заканчивалась жизнь... Серж так долго мечтал умереть, но вот теперь, когда по-настоящему мучался, когда смерть была по-настоящему близко, отчаянно хотел жить. Однако уже поздно было лить слёзы по не прожитым годам. Поздно было каяться за все прошлые попытки убить себя. Поздно было что-либо делать, ведь силы стремительно оставляли его. Кровь всё лилась и лилась, пальцы начинали коченеть, а перед глазами стелился туман — предсмертная дымка.