Часть 1

Лосяш уселся в свое кресло с парой бутербродов и чаем в руках. Экран компьютера показывал восемь маленьких окошек, с каждого из которых можно было перейти на еще несколько – два или четыре, зависело от устройства домов. Каждую комнату в каждом домике их скромной деревни было видно безупречно; камеры, установленные так, что был виден каждый уголок, хорошо передавали изображение, даже находясь в темноте. Наконец-то он узнает все о жителях Ромашковой Долины. Они не хотели содействовать его подробной переписи, что ж, он займется ей сам. – Такие вопросы у дам спрашивать нехорошо. – Поднимала носик Нюша. – А шо рассказывать то… – Отвечал Копатыч. – Недавно вот Ежик приходил, спрашивал, почему кактусы у него плохо растут, загнивают, а я ему говорю, шо, ежели кактус поливать каждый день, он и сгниет внутри, они ж это, пустынные-то растения, это не то, шо наши-то огурчики, которые каждые два дня поливки требуют, культура то, так сказать, не наша, у него, бедного, два кактуса испортились, ну а я ему говорю… – Мне скрывать нечего. – Рассказывал Пин. – Я в основном строить всякие разные механизмы. Обычно я… О,nein,nein! –Закричал он, когда какой-то робот, ростом лишь слегка ниже Лосяша, выхватил из его руки карандаш, зажал ее в своей железной лапе и начал бить ей об стол с разбросанными гвоздиками.– Плохой робот! После Пина пришлось сразу идти к Совунье, чтобы она обработала мелкие раны на кисти. – Личная жизнь на то и личная. – Усмехалась Совунья. – А у тебя есть ч-что-нибудь от меланхолии? – Заглянул к ней Бараш. – Н-нет, я вам о своей жизни рассказывать не б-буду. «Долго рылась в старом чемодане, дала Б. баночку с таблетками. «Крошу помогло». Крош?» – Писал в потрепанном блокноте Лосяш. – А что рассказывать-то? – Крошу явно свой мяч был интереснее ученого друга. – Недавно вот мы с Ежиком ходили в пустыню, кактусы ему новые искать, так он мне представляешь, что говорит? «Мне те уже ничто не заменит», а я, то есть, зря три часа под солнцем топал? Нет, кактусы мы новые, конечно, нашли, а он до сих пор ноет сидит, что те испортились, еще и меня винит. Ну конечно, лучше во всем друзей винить, а самому прочитать в своих или вон твоих книжках ничего нельзя было. Я ему говорю: кактусы – это растения, все растения хотят пить! Ну, ты ведь часто воду пьешь. Я вообще, если честно, не понимаю, чего это он их коллекционирует. Нет бы как Копатыч, кабачки выращивал или как Совунья – рассаду, или вот как Нюша – цветы, или как ты – плесень в холодильнике, но нет, надо выбрать самое непонятное, а потом жаловаться, что никто ничего не знает. Сам Ежик почти не говорил о себе. – Вот здесь моя коллекция кактусов. – Указывал он рукой на стол в центре комнаты. – Прошу обратить внимание на два новых вида, я пока не знаю, как они называются, но… – А вот здесь вот моя коллекция фантиков. – Доставал он один альбом из ящика стола. – И марок. – Второй альбом. – И фотографий с Крошем, когда он нашел у Карыча фотоаппарат. А вон там – машет рукой на полки на стене, – коллекция камней. И мелких ракушек. – Друг мой, – Карыч громко отхлебывал из чашки, – рассказать я могу многое, да будет ли тебе интересно слушать? Давай-ка лучше в домино. Но теперь все их «я не знаю», все эти россказни, чтобы запутать ученого, на него больше не подействуют. Лосяш уверен – когда-нибудь они все его простят, в конце концов все это ведь ради истории. Их потомки запомнят жителей Ромашковой Долины, запомнят не скучные, ничего не говорящие имена, а подлинную биографию каждого ее жителя. 00:00. На летнюю Долину наконец-то опускается темнота. Камеры, на которые Лосяш потратил оставшийся вечер и, кажется, все нервные клетки приходят в движение: Нюша возвращается домой, но сразу же с порога забирает желтое – камера не передает цвет, но Лосяш угадывает его, потому что много раз видел в руках у девушки – ведерко, наполненное чем-то очень легким и тут же снова уходит. В каком из домиков ее ждать? У Бараша? Бараш сидит за своим столом перед вечными пергаментами и пером с чернилами. Вертит в руках пузырек Совуньи с непонятной, размытой этикеткой. Его руки немного дрожат от напряжения, страха неизвестности, но он решается – высыпает горсточку маленьких таблеток на ладонь и чем-то запивает. Пин отключает вечный кондиционер в своей мастерской. Убирает со стола все схемы, мелкие, ранившие Лосяша, гвоздики, гаечные ключи, весь тот механический мусор, в котором Лосяш практически ничего не смыслит. Он достает из шкафа утреннего вредного робота. Раскладывает на столе, «животом» вверх – а он, надо сказать, довольно сильно походит на человека, у мастера золотые руки! –подмечает Лосяш, делая пару пометок в блокноте. Но тут взгляд ученого падает на «лицо» робота, и он не без легкого смущения узнает в нем свои собственные черты. – Наверное, это что-то вроде подарка. – Тихо размышляет вслух. Приятно было бы получить механического помощника, да еще и с подтверждением своей… привлекательности для мастера – заканчивает Лосяш про себя, почему-то на секунду отводя глаза от экрана – чай закончился наполовину. Личико Нюши обнаруживается на пороге домика Ежика. – Я тебе тут ненужных фантиков принесла, извини, что поздно. Для твоей коллекции. – Ничего проходи. – Ежик сидит за столом, раскладывая старые фантики по новым местам в альбоме. – Ты вовремя. Нюша закрывает за собой дверь и радостно следует к столу. – Не надоело тебе вот этим вот заниматься? Это же скучно! – Театрально вздыхает, с громким стуком ставя ведерко на столешницу. – А я как раз про новые предметы коллекционирования прочитал. – Хихикает Ежик, поворачиваясь к Нюше. Той на секунду становится не по себе от его хитрого взгляда. – Где же? Может, мне покажешь? Я хоть твои увлечения пойму. – Не-ет. – Тянет Ежик. – Ты еще слишком мала, чтобы такое читать. – Поднимается из-за стола. – Это я-то?! Мы с тобой, вообще-то, одного возраста почти что! Мне тоже шестнадцать. – Нам с Крошем семнадцать. – Улыбается Ежик. – А в прочем… – Хватает Нюшу за плечи и рывком усаживает на свой стул. – Если тебе не покажется скучным… – Роняет перед ней тяжелый фолиант, от пыли страниц которого она чихает. Наверняка украл из моей библиотеки, – мрачно думает Лосяш, – а в прочем, пусть читает, молодежи полезно. Не успевает Нюша косичкой рыжей дернуть – ее руки оказываются привязанными к подлокотникам стула. Она дергается, пытается встать, но ничего не выходит. – Ежик. – Плачевно-агрессивно тянет букву «и», стараясь оглянуться на него, но он встает прямо позади, чтобы она не видела его полностью. «Вот тут уже начинается что-то интересное» – думает Лосяш. «И жуткое». Когда это их знакомый родной тихий Ежик вел себя подобным образом? Получит же он от Нюши, когда она освободится, за ее страх. Взгляд метнулся на другое окошечко. Кар-Карыч сидит за круглым столиком в своем излюбленном классическом костюме. Перед ним две сервизные чашки на блюдечках с золотистой каемочкой. – Перешел с таблеток на порошок? – Усмехается сидящему перед ним на коленях Крошу. – Не надоело приходить ко мне? – Не надоело принимать меня? – Вторит Крош. Лосяш подозрительно хмурится и наклоняется вперед, надеясь, что все внезапно хлынувшие в его мозг мысли – лишь извращенная фантазия, за которую он себя и покарает. Но Карыч тяжело поднимается с кресла, приближаясь к Крошу. Мимолетно оглаживает по костлявым плечам, берет за руки и поднимает на ноги. Рывком толкает его на стоящую неподалеку кровать. Крош падает, успев подняться на локтях и быстро посмотреть вверх – в очередной раз на лицо своего мучителя. Лосяш, до этого яростно мотавший головой, будто этот жест в пустой комнате как-то может помочь его молодому другу, отводит взгляд от экрана. Руки от дрожи выронили кружку, но та не разбилась – осталась валяться, пачкая и так не самый чистый пол недопитым чаем. Нужно успокоиться и досмотреть. Но ученый не находит в себе сил смотреть на то, что, как ему кажется, может происходить с Крошем. Вместо этого взгляд падает на освещенную луной комнату Бараша. Бараш стоит, опираясь одной рукой на край стола и вдавливая в грудь другую. Широко раскрытым глазами смотрит в одну точку на полу, будто увидел там нечто крайне ужасное, но на деле просто концентрируется на внутренних ощущениях. Это не похоже на лекарство от меланхолии. Через какое-то время он расслабляется. Опускает руку, дергает головой и с любопытством озирается. Улыбается вдруг ну совершенно по-бараньи, поскреживая зубами, но Лосяш не может разглядеть столь мелких действий. Бараш хватает перо и один из чистых листков со стола – и начинает, очень торопясь и делая почерк непонятным, писать. Неужели у Совуньи и вправду есть волшебные лекарства для вдохновения, которого Барашу вечно не хватает? Может тогда и Лосяшу попросить что-нибудь, чтобы усилить работоспособность и заняться новым исследованием? Он поднимает кружку с пола, стремясь поставить ее на стол, но чуть снова ее не роняет, когда зацепляет взглядом дом Пина. Робот с лицом Лосяша все еще лежит на железном столе, но его выражение лица изменилось. Сам Пин пристраивается где-то у него в ногах, опускает обе руки на его холодный живот, а робот произносит какие-то запрограммированные в нем фразы ужасно скрежещущим голосом, эхом отлетающем от металлических стен. Механик ведет ладонями по неживому тему, а оно вдруг приподнимается, и Пин целует, натурально целует железку в губы, останавливаясь руками в том месте, куда Лосяш упорно отказывается смотреть. Лосяш чувствует, как к лицу приливает краска и впервые за вечер понимает, что жалеет, что приоткрыл завесу тайны жизни его друзей. Он вторгся во что-то личное, во что вторгаться не следовало. На завтра у них с Пином запланирована встреча, и Лосяш не представляет себе, как будет смотреть тому в глаза. Хочется выключить экран, спрятаться под одеялом и заняться, на самом деле похожими непристойностями, хоть Лосяш и не признается в этом самому себе. Нужно смотреть, ради его работы – переписи. Ради истории. В домике Совуньи не происходит ничего экстраординарного: они с Копатычем, – и что им всем приспичило ночью по гостям ходить? – что-то режут для варки. – Рассада у вас плохо растет, потому что поливаете вы ее мало. – Наставляет Копатыч, измельчая лук. – Это же помидоры, они воду любят, пить хотят, бедные. Но поливать слишком часто тоже нельзя – получатся слишком водянистыми, уж я-то тоже так попался, когда их не на огороде сажал. – Уж не доглядела я за этими поливами. Лучше с огорода брать. – То-то же. Мне-то не жалко. Ежик, успев изрядно напугать подругу, встает перед ней. В руках у него ничего нет, и это ненамного ее успокаивает. Он заправляет выбившуюся из косички прядь ей за ухо. – Знаешь, у тебя такие красивые глаза. – Задумчиво протягивает он. – Всегда любил изумрудно-зеленый. – С-спасибо. – Неуверенно кивает она. – Барашу больше нравятся голубые. – Бараш вообще мало что понимает в красоте. – Обрывает Нюшу Ежик. – Мы с тобой докажем ему, что зеленый лучше. Он наклоняется к Нюшиному лицу и надавливает двумя пальцами ей на веки. Она дергается, визжит, пытается мотать головой, но Ежик вдруг оказывается сильнее, чем казался – ее голову из своих рук он не выпустил. Но после пары минут диких визгов он понимает, что голыми руками у него ничего не получится – физических сил не хватает. Тогда он отходит на пару минут к каким-то шкафам. Лосяш смотрит, кусая ногти. Это так неприятно, но оторваться уже невозможно. Нюша начинает дергаться. На самом деле скотч на ее руках при желании можно было бы случайно снять, но из-за паники она этого не понимает. Поэтому в безуспешных и бессмысленных изначально попыток вырваться, прерываясь на какие-нибудь угрозы, она раскачала стул. Ежик не успевает подбежать и она, с оборвавшимся криком: – Ты поплатишься! Меня найду-у… – падает на спину, ударяясь о пол затылком. Лосяш не видит, потеряла ли Нюша сознание, снизилось ли оно у нее или она просто притворяется. Ежик поднимает ее стул, голова свешивается. Лосяш ждет, что Ежик сейчас похлопает Нюши по щекам или даст каким-нибудь других способом прийти в сознание, но он лишь глубоко вздыхает. Зато тише будет. В руках у него обычная чайная ложка, единственная в его доме и та на всякий случай, ибо сам Ежик всегда пил чай без сахара. Лосяш уже не хочет, не может смотреть на то, что Ежик собирается дальше сделать, но оторвать взгляд невозможно. Камера расположена так, что он практически не видит Нюшиного лица, но прекрасно понимает, что Ежик делает. А Ежик перехватывает ложечку покрепче и, раздвинув Нюше веки на правом глазу, поддел ей глазное яблоко изнутри. Она очнулась, видимо от боли. Сил у нее хватило только на то, чтобы резко развернуть головой влево и снова закричать, лишь раздражая Ежика. Ее изумрудный глаз выскочил из ложки и остался на щеке, висеть на зрительном нерве. Когда это почувствовала и, наверное, осознала, то снова потеряла сознание. У Лосяша случился рвотный рефлекс, и недавние бутерброды чуть было не оказались на полу, но он смог сдержаться. Сердце скачет, как бешеное – больше он, видимо, один домой к ежу не пойдет. Успокаивает немного то, что голубые глаза – цвет Лосяшиных глаз – Ежик, походу, не считает достойными своей коллекции. Бараш поставил жирную точку в конце длиннющего листа, которая только чудом не превратилась в кляксу. Отскочил от письменного стола, отбросив стул, на котором даже не сидел – внезапно появившаяся энергия не умещалась в одном только письме и требовала еще сотни мелких движений. Даже не перечитывая – впервые за всю свою жизнь поэта, он отправился показывать свое произведение людям и принести благодарность за лучшее средство от апатии. Лосяш этого не знал, и ему оставалось только гадать, куда же отправится его юный друг. Он уже и не знал, надеяться ему или бояться, что это окажется дом одного из их общих знакомых. Тем временем… Крош лежит на слишком мягкой, широкой кровати Кар-Карыча с завязанными чем-то где-то впереди, в подушках, руками. Плеть опускается на его лопатки, и он крупно вздрагивает. Но картинка вдруг перестает быть четкой. Лосяш вслух ругается: изначально одна из камер была не очень качественной, но ученый забыл, что по ошибке остановил именно ее в самом интересном доме. Карыч ведет ремешками вдоль его позвоночника, останавливаясь на пояснице. Крош прячет голову в руках, и они о чем-то переговариваются, но камера передает звук с сильными помехами. – … Бараша подсадил?.. Крош совсем неслышно шепчет что-то в матрас, и Кар-Карыч усмехается, пожирая глазами молодое тело. Он становится на колени позади Кроша, приподнимает того за бедра и ведет одной рукой вверх по его животу, стараясь второй в спешке совладать с чужим и своим ремнем. Карыч наклоняется к самому уху Кроша, шепчет, не слышное камере, от чего Крош резко дергает головой вбок, но от слов уйти уже не получается. Плетку из руки мужчина не выпускает. В груди разрастается ледяная жуть и гнилое отвращение. Подозрительное, полуприятное стыдливое чувство после камеры из дома Пина исчезает окончательно. Крош ведь казался ему таким невинным ребенком, несмотря на свой приближенный к совершеннолетию возраст. А Кар-Карыч казался таким интеллигентным, уже почти пожилым мужчиной. Как после такого Лосяш будет смотреть им в глаза? Интересно еще, кто из них кем пользовался: Карыч, удовлетворяя свою ненасытную страсть полубессознательным подростком или Крош, удовлетворяя свою неестественную, вызванную веществами, похоть первым попавшемся извращенцем? Лосяш вспомнил вдруг, как хорошо было, когда он был моложе, а Крош, Ежик и Бараш – младше. Как всеми их заботами было где найти конфет для Нюши, и кто из них жульничал при играх. Но перед глазами тут же всплыли записи с камер, никак не сочетающиеся с детским возрастом, и Лосяш постарался забыть фотопленку воспоминаний, играющую перед глазами. На камеру с комнатой Пина стыдно смотреть. Лосяш не догадывался до этого, насколько гибкими могут быть железки, и как хорошо их можно запрограммировать на определенные действия. Лосяш понимает, что не хочет концентрировать все свое внимание на одной камере – упустит остальные, но, отрывая глаза, каждый раз ими туда же возвращается. Такое выражение его собственного лица под таким лицом и телом его друга вызывало… определенную реакцию его организма. Которую он всеми силами пытался игнорировать, но в конце концов решил, что ничего страшного не случится, если он… Лосяш опускает руку в собственные брюки. Когда он заканчивает и наконец хоть на немного теряет интерес к Пину, то замечает на камере в домике Совуньи счастливого и по-прежнему энергичного Бараша. Лосяш не успел на этап рукопожатий, теперь сидели за столом. Бараш стоял рядом, быстро жестикулируя одной рукой. – Мой монстр добрый, хоть и не ручной, он поболтать ко мне заходит в час ночной!.. Поглощенный собственным сочинением, он не заметил, как Копатыч вдруг незаметно встает и уходит куда-то вглубь комнаты – к плите. Вода закипела. Лосяш всматривается внимательнее – больно подозрительные глаза у старушки Совуньи. В комнате кухне-столовой сумрачно, камера рисует все в зеленых оттенках. Глаза Копатыча, медленно приближающиеся к вдохновленному Барашу со спины, горят чем-то страшным. Ему даже не требуется помощь Совуньи – он и так больше и сильнее поэта в несколько раз. Бараш успевает коротко вскрикнуть, прежде чем ему закрывают рот по-медвежьи огромной рукой. Совунья все равно подскакивает со своего места, наскоро заправляет шприц и вводит что-то Барашу в руку. Тот буквально через несколько секунд перестает брыкаться и мягко опадает в чужих руках. Дальше все происходит быстро. Бессознательного Бараша раздевают и подвешивают на ноги головой вниз. Совунья оценочно оглядывает его, подставляет какую-то посудину на пол и резким движением перерезает горло. Кровь, очень много крови, сливается в нее, застилая полностью Барашу лицо. После этого Копатыч, уже привыкшей рукой делает разрезы на ногах. Отрезает ступни, отдавая их Совунье, чтоб она куда-то унесла. Снимает с Бараша кожу резкими, профессиональными движениями. Лосяш зажмуривается на секунду, но заставляет себя открыть глаза. У него, верно, галлюцинации. Совунья, кажется, и ему давала что-то, когда лечила от мелких ран на кисти? Он смотрит на подвешенное в почти родном уже домике тело и повторяет одну и ту же мысль, как мантру: «Это Бараш. Это Бараш. Это Бараш». Он внушает ее себе, повторяет вслух, нервно срывая бинты с руки, но не осознает. Он видел все – каждое мгновение, как бедного Бараша подвесили и… Но все еще не понимает по-настоящему, что это его друг. Копатыч тем временем добирается до его гениталий, но обходит их стороной. Проводит ту же процедуру со снятие кожи на руках, а после отрезает их в районе плеч. Делает грубый разрез от паха до шеи… Лосяш вскакивает со своего места, отходит на пару шагов назад, стараясь глубоко дышать. Когда он видит, как Копатыч удаляет бедному Барашу органы, он случайно вдыхает слишком глубоко и, согнувшись пополам, блюёт на деревянный пол. Когда он видит то, что из него вышло и чувствует характерный сладковатый запах, его тошнит еще раз. Он открывает нараспашку окно и старается вернуться к экрану. Там уже выпотрошенная тушка его друга покачивается на весу. Копатыч и Совунья убирают рабочее место. Лосяш решает хоть на минутку переключиться на другую камеру, чтобы дать себе шанс снова начать дышать. Нюша сидит на том же стуле с немного испачканным розовым платьем и окровавленной повязкой на глазах. Визжать она, наконец, перестала, лишь дергает головой в сторону, где, по ее предположению, должен находиться Ежик. – Ты не представляешь, как я рад. – Искренно улыбается он, перебирая в руках ее уже очищенные от зрительного нерва глазные яблоки. Он опускает их в какой-то мутный бело-прозрачный раствор, закрывает банку и аккуратно ставит ее на одну из многочисленных полок. – Давно в моей коллекции не появлялось чего-то настолько красивого. – Я тебя ненавижу. – Всхлипывает Нюша. Кар-Карыч мягко освобождает руки Кроша, позволяя тому встать. Одеваются они в полном молчании так, что за этим практически скучно наблюдать. Движения Кроша рваные, нервные, болезненные. Ему тяжело устоять на ногах, но он раздраженно отмахивается от любезно предоставленной руки уже в перчатке. Когда же его, сделавшего пару шагов от кровати и завалившегося на бок, подхватывают те же руки, он лишь закатывает глаза. – Отпусти меня. Карыч отпускает, усмехается. – Твой же эффект еще не прошел, чего ты злишься? – Откуда ты знаешь, в какой я степени трезвости? Я и с эффектом вижу, какой ты подонок. – Ты получил удовольствие, так что же тебе не нравится? – Мужчина шутливо поднимает брови, привыкший к такой реакции. Крош слегка тушуется, будучи не в силах объяснить свою неожиданную фрустрацию. Лосяш понимает, что дальше смотреть не за чем. Точнее, для его проекта личные драмы тоже бы не помешали, но сейчас у него есть дом, на котором необходимо сконцентрировать все свое внимание. Копатыч отделяет от тушки куски мяса, а Совунья заворачивает каждый по отдельности, подписывает и ставит в морозилку. Когда от висевшего тела остался практически голый скелет, Лосяш понимает, что что-то не так. Нарастающее напряжение не дает ему покоя, маячит где-то в затылке, не давая даже осознать себя полностью. Оно лавиной обрушается, когда вдруг хмурый Копатыч и любопытно улыбающаяся Совунья смотрят прямо в камеру. Секунд десять Лосяш смотрит на экран, глупо моргая. А потом, осознавая, что случилось, подскакивает. Они знают. Мысли вихрем пронеслись в голове. Что делать? Они придут сюда. Насколько они опасны? Куда ему бежать? Пустые дома – последний вариант, куда можно было бы податься. Крош, Ежик… Кто еще сейчас находиться у себя дома? Кто поможет защититься? Взгляд падает на одну из камер. Пин убирает своего робота в один из шкафов, пряча его за другими начатыми или брошенными изобретениями. Решено. Пин – единственный, кто поймет, а если и не поймет, то без вопросов поможет. Лосяш буквально чуял погоню, уже чуть ли не наступающую ему на пятки. Он мигом подскакивает к двери, оказавшейся, хвала богам, опушенной к самой земле, как и весь домик сегодня, чуть ли не избивает ее, молясь, чтобы Пин успел открыть. Пин успевает. Лосяш забегает внутрь, закрывает дверь изнутри, на всякий забаррикадировав ее ближайшей тумбочкой и после, тяжело, рвано дыша, садится прямо на пол. Пин, не ожидавший такой суеты посреди ночи, наклоняется к другу и участливо спрашивает: – Лосяш, что случилось? Ученый поднимает на него глаза. На секунду на периферии сознания вспыхивают картинки сегодняшней ночи Пина, но, как только Лосяш решил от них смутиться, их перекрывает страх. – Они… – Он все еще не может отдышаться, после бега по лесу. – Они убили Бараша. Они… И Нюша теперь… Из-за Ежика. И Бараш… Они знают, они за мной идут. – Подождать,mein Freund. По порядку, я не понимать. Лосяш делает длинный медленный выдох, отводя взгляд от чужих глаз на неизвестную точку на полу. Глубокий вдох. – Копатыч и Совунья убили Бараша. – Эта новость была самой важной из всех – про Кроша, Ежика и Нюшу можно будет сообщить и потом. Лосяш сам удивлялся, как у него еще получилось сохранить более или менее ясное сознание. –Was? – Да, да… Я сам видел. Они теперь опасны для меня. – Но как? – Я… – Лосяш заглядывает в глаза Пина, решается. – Я решил на одну ночь установить камеры в домах. Помнишь мой проект по переписи населения нашей Долины? Пин хмурится, сцепляя руки в замок. Кивает. – Мне все отказали, и я решил, что на одну ночь можно попробовать… Это ведь ради истории! –Na und… – Тянет Пин, разрывая зрительный контакт, – ты установить их во всех домах? Лосяш медленно кивает, стараясь тут же перевести тему. – Они, скорее всего, знают, что я здесь. Что нам делать? – И они… Ты знать, в это сложно поверить. – Да, да, друг мой, я понимаю. К сожалению, записи с камер остались в моем доме… – Это не полноценная правда, но Лосяшу не хочется, чтобы Пин видел то, что видел он. – Ты уверен, что они знают? Лосяш кивает. Такой уверенности и такого страха у него за всю его жизнь еще не было. – Как они убить его? – Они… – сердце не перестает колотиться, но дыхание Лосяш почти восстанавливает. – Совунья дала ему таблетки, и он пришел к ним сам – читать свои стихи. Копатыч… – Лосяш оглядывает лицо Пина, следя за реакцией, одновременно пытаясь отвлечься на что-нибудь, его окружавшее, чтобы выбросить из памяти недавнюю картину. – Он снял с него шкуру, как со зверя. Пин ошарашено молчит, стараясь вспомнить русские слова. У него нет причин не верить Лосяшу. Когда он наконец открывает рот, чтобы что-то сказать, в железную дверь резко стучат. – Лося-яш. – Протягивает довольный старческий голос Совуньи. Удары сильнее, чем она могла бы сделать. – Нам не справиться с Копатычем. – Замечает Пин. – А твои роботы? Пин подскакивает, отбегая к многочисленным полкам. Рыщет среди бесконечных винтиков, железок, проводов, чертежей так долго, что удары повторяются. – Лосяш, выходи. – Поет за дверью Совунья. Лосяш вскакивает тоже, помогая Пину, ища хоть что-нибудь, что могло бы помочь несмотря на то, что во всех этих механизмах он понимал мало – все-таки его ученость более была направлена на ботанику и гуманитарные науки. Но в итоге Пин горестно всплескивает руками: – О,nein! Похоже я все пульты оставил в амбаре… Лосяш рвано вздыхает, приказывая себе успокоиться. Они в ловушке. Копатыч их поймает и сотворит то же, что сделал с Барашем, а Совунья потом что-нибудь приготовит. «Может, – проносится в голове Лосяша, – Панди и не уезжала тогда в большой город?..». Он не озвучивает свои мысли, чтобы не вгонять в панику друга, но тот тоже теряется. – Лосяш, мы же вам не враги. – На этот раз это голос Копатыча, немного хриплый, но как будто бы и не злой. Пин заметно колеблется, Лосяш нервно качает головой. – Пин, где же твое гостеприимство? – Поет Совунья. – Не отвечай. – Одними губами произносит ученый. Но Пин сомневается. Причин не верить Лосяшу нет, но голоса других его друзей вовсе не звучат угрожающе. Когда он уже тянется рукой к ручке двери, Лосяш хватает его за запястье. – Подожди, друг мой. Я могу кое-что показать. – Видя, что это последний выход, и просто так Пин ему не поверит, Лосяш вытаскивает из кармана брюк маленькую белую флешку. Пин с недоверием косится на нее, но забирает. Идет к своему старенькому компьютеру, чудом трясущимися руками вставляя светлый прямоугольник. Лосяш, понимая, что он не в силах увидеть это еще хоть раз, старается как-то забаррикадировать дверь и окно, до этого закрытое лишь полупрозрачной шторкой. Скрежет металлических шкафов об пол пробуждает новые удары, уже смешивающиеся с угрозами: – Пин, отдай нам Лосяша. – Кряхтит за окном Копатыч. – Если не выйдешь – мы выломаем дверь. – Хихикает Совунья. Звук из компьютера не передается, и Лосяш мысленно благодарит Бога, в которого внезапно почти уверовал сегодняшней ночью. Через время, когда Лосяш чувствует, что поднять руки для еще одного шкафа больше нет сил, Пин с пустым взглядом отходит от компьютера. Крики снаружи тем временем стихают. –Wir konnten… – Трясет головой. – Можно спустить дом на воду. – Но, друг мой любезный, на воде мы не сможем им управлять! – Лосяш, мы в ловушке. Они не успокоиться. Лосяш медленно кивает. Эта идея появилась у него, как только он прибежал сюда и запер дверь изнутри. Другого выхода нет. – Почему они замолчать? – Произносит Пин, спустя несколько секунд твердого зрительного контакта. В голове Лосяша что-то щелкает. – Друг мой! Пин, сколько времени? Пин бежит к часам у дальней стены, а Лосяш к окну. – Уже утро! – Кричит инженер. – Начался прилив! – Восклицает ученый, высовываясь из окна чуть ли не наполовину. Вода стремительно охватывала низ домика, он, несмотря на то что он почти полностью состоял из металла, медленно поднимался вместе с ней – сила инженерии Пина. Лосяш широко и нервно улыбнулся голубому с сероватой дымкой морскому горизонту. – Вернитесь на берег, уроды! – Слышится громогласный рев Копатыча, но Пин с Лосяшем под первые рассветные лучи уже уплывают в свою новую жизнь.