Пролог

Джина стояла перед школьной доской, на которой висело расписание занятий, это был обычный учебный день. Вся доска была покрыта её фотографиями — обнажёнными, унизительными. Кто-то решил взять её личные снимки и выставить их на показ, развесив перед всем классом. Лица вокруг расплывались в хохоте, одноклассники вытаскивали телефоны, снимая происходящее, и каждый, казалось, не упускал возможности ткнуть в неё пальцем. Кто-то вполголоса шептал что-то ехидное соседу, кто-то подталкивал других, подначивая громче смеяться. Смех бил по ушам, будто каждый смешок проникал всё глубже, обнажая её рану. На глазах Джины стояли слёзы, горячие и жгучие, как её стыд и боль. Её пальцы дрожали, сжимая край шарфа, который обвивал её шею, скрывая следы того, что она делала из-за него — того, кто предал её, разделив с другими её интимные снимки. В этот момент её ярость, её отчаяние вырвались наружу, и она сорвала шарф, оголив шею, на которой были заметны красные следы его прикосновений, его поцелуев. Те самые, что казались ей когда-то символом близости, теперь жгли, как клеймо. — Пошли нахрен! — выкрикнула она, её голос сорвался от боли, но был полон решимости. Её руки пронеслись по доске, срывая фотографии одну за другой. Каждый звук рвущейся бумаги был её мятежем, её ответом. Бумага рвалась в её руках, превращаясь в мелкие кусочки, которые падали на пол, как остатки того доверия, которое она когда-то питала к нему и к миру вокруг. Сделав последний рывок, Джина повернулась к классу. Её взгляд встретился с толпой — в её глазах горели слёзы, но и что-то ещё, что заставило смех утихнуть. Без единого слова она направилась в кабинет, где через несколько минут начнётся урок. Она знала, что насмешки не стихнут, знала, что её будущее в школе теперь окрашено позором, который ей навязали. Джина зашла в класс с фотографиями в руках. Дрожащие пальцы сжимали скомканные листки бумаги — остатки её униженного достоинства, которое она из последних сил пыталась собрать. Она подошла к парте, за которой сидел тот, кого она когда-то считала близким. Не говоря ни слова, она бросила фотографии на его стол. Он уставился на неё с выражением лёгкого удивления, будто совсем не понимал, за что ему всё это. Но его брат, сидящий рядом, ухмыльнулся и свистнул, скрестив руки на груди. — Ты выиграл, брат, — сказал он насмешливо, с довольной усмешкой, не скрывая, что происходящее забавляет его. Джина замерла, словно кто-то ударил её в лицо. В ушах звенело, но она услышала его слова отчётливо. Она не верила, что могла так ошибаться в человеке. Её взгляд метнулся к сидящему напротив. — Что ты сказал? — спросила она тихо, но голос дрожал, не то от гнева, не то от страха узнать правду. Эммет ухмыльнулся, откинулся на стуле и, лениво пожав плечами, ответил: — Дальше сам разбирайся, — и, хмыкнув, отошёл к другой части класса, оставляя её наедине с тем, кто сидел перед ней с виноватым взглядом и опущенной головой. Джина сделала глубокий вдох, пытаясь сдержать эмоции. Она прищурилась, глядя на того, кто ещё недавно казался ей чем-то недосягаемо важным. — Что он сейчас сказал? Что ты... выиграл? — повторила она, каждое слово словно отрывалось у неё от сердца, принося с собой боль и разочарование. — Тебя, — коротко ответил он, не поднимая глаз, его голос был полон какого-то глухого стыда, который, казалось, не до конца осознан им самим. Толпа вокруг притихла, но тут кто-то в задних рядах всё же не удержался и пробормотал: — Сто долларов. Эти слова эхом отразились в её сознании. Сто долларов. Она попыталась осмыслить, что её цена была определена вот так, с лёгкостью, которой оценивают ничтожные вещи. Её трясло. Медленно, чтобы ни одна эмоция не смогла прорваться наружу, она вытащила из кармана джинсов кошелёк и вытащила банкноту в сто долларов. — Сто долларов? Столько я стою? — произнесла она с холодом, и, не дождавшись ответа, бросила купюру ему прямо в лицо. Он дернулся и деньги плавно упали на стол, скользнув по его руке, а потом и на пол, словно его «выигрыш» не стоил ни цента. Джина вылетела из класса, её сердце бешено колотилось, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Но стоило ей сделать всего несколько шагов по пустому коридору, как кто-то грубо схватил её за запястье. Она обернулась и увидела перед собой его — того, кто ещё совсем недавно был для неё всем, а теперь казался чужим и далёким, как ледяной призрак предательства. — Джина, — прошептал он, его голос был едва слышен, но в его тоне был отчаянный призыв. Она резко дёрнула руку, пытаясь вырваться из его хватки, но он держал крепко. Дыхание сбилось от злости и обиды. — Отпусти меня, — прошептала она, задыхаясь от унижения. Она почувствовала, как слёзы вновь подступают к глазам. Его прикосновение, когда-то такое желанное, теперь вызывало лишь отвращение. Но он не отпускал. — Всё не так, — произнёс он, стараясь найти её взгляд, но она упорно смотрела в сторону, сжимая губы, чтобы не дать волю эмоциям. — Джаспер, отпусти, — её голос задрожал, и он почувствовал, как её сопротивление нарастает с каждым его словом. — Я хочу объяснить, — сказал он, и его пальцы ещё крепче сомкнулись вокруг её запястья, словно он пытался удержать её от чего-то важного, удержать от боли, которая уже проросла в её сердце. Позади, в конце коридора, послышались шаги, приглушённые разговоры. Одноклассники высыпали из класса, образуя полукруг, как зрители в театре, не желая упустить ни секунды из этого болезненного спектакля. Шепот перешёптывался по рядам, кто-то ухмылялся, кто-то подталкивал другого, чтобы тот подвинулся и дал лучше рассмотреть происходящее. Джина вдруг остановилась, её взгляд застыл в пустоте. В её глазах блестели слёзы, которые больше не было сил сдерживать. Словно отдавшись внутренней волне эмоций, она выдернула свою руку из его хватки и опустилась на холодный кафельный пол прямо посреди коридора. Слёзы ручьями текли по её щекам, и в какой-то момент ей стало всё равно, что на неё смотрит вся школа, что её унижению, её боли есть свидетели. Она больше не могла держать в себе этот рёв отчаяния и, обхватив себя за плечи, зарыдала громко, не сдерживая рыданий, с которыми выходила вся её боль, стыд и разрушенное доверие. Джаспер застыл, не зная, что делать, как успокоить её, как заглушить этот громкий плач, который разрывал тишину вокруг. Он сделал шаг назад, его плечи опустились, и он, будто забыв, где находится, стоял и смотрел на неё с растерянным лицом. Учитель с хмурым лицом проложил себе путь через толпу, его взгляд метался по лицам, словно пытаясь прочесть всю ситуацию в одно мгновение. Подойдя к Джине, он сурово прищурился и, стараясь не выдать тревогу, но с нотками нетерпения в голосе, произнёс: — Что тут происходит? Джина, встань! — Слова звучали почти как приказ, но за внешней строгостью скрывалось смятение. Она неохотно подняла голову и встретилась с его взглядом. Его лицо, обычно спокойное и даже мягкое, теперь было искажено каким-то странным выражением — смесью тревоги и скрытого разочарования. — Да тут просто драма, ничего больше! — выкрикнул кто-то из толпы с ленивой усмешкой, и эта безразличная дерзость заставила его скрипнуть зубами. — Какая разница, — процедил он, переводя взгляд на хихикающих учеников, — марш на урок! А ты, Джина… — он сделал паузу, словно раздумывая, как ей сказать, — …к директору. Джина поднялась с пола, медленно, будто собираясь с остатками сил. Её глаза были покрасневшими, в них застыла боль, не находившая выхода. Она подняла руку к плечу, цепляя пальцами лямку сумки, и, не сказав ни слова, направилась к выходу из школы, её шаги звучали громко и твёрдо, разрезая нависшую тишину. — Джина! — окликнул её учитель, но она даже не оглянулась. Сзади раздался смех. Один из одноклассников с ухмылкой бросил в воздух: — Да ладно, развлеклась девочка. Пришла, получила и ушла. Вам-то что? Учитель резко обернулся, его глаза сверкнули, и голос был полон ледяного гнева. — Что? — проговорил он, едва сдерживая рвущиеся слова. Ведь он был её отцом. Джина брела по улице, не замечая ни ливня, ни того, как её одежда насквозь промокла и липла к телу, словно напоминая о недавнем унижении, которое никак не отпускало её. Капли дождя беспорядочно стекали по её лицу, и слёзы, смешавшись с дождём, становились невидимыми, словно пытаясь скрыть её боль от всего мира. Но она не могла остановиться. Ноги сами несли её вперёд, подальше от школы, от коридоров, наполненных шепотами и издёвками, и от взгляда, который, казалось, сжёг ей сердце. Шаг за шагом, под мерный шум дождя, Джина шла по пустынной улице, утопая в собственных мыслях. Она уже не обращала внимания на прохладные потоки воды, затоплявшие её обувь, она просто шла, едва понимая, куда и зачем. Но вдруг её нога попала в выбоину, скрытую под водой, и она, потеряв равновесие, резко упала вперёд. Лужа под ней разлетелась брызгами, облепив её одежду грязью, холод мгновенно пронзил её до костей, и боль пронзила колено. — Чёрт, — выдохнула она, едва справившись с ощущением пустоты, охватившим её. Тяжело дыша, Джина приподнялась, пытаясь осмотреть колено, но тут заметила руку, протянутую перед собой. Медленно, не сразу сообразив, что кто-то может предложить ей помощь, она подняла взгляд и столкнулась с его глазами. Джаспер. Он стоял под дождём, словно будто пришёл сюда не случайно, и его рука, казалось, умоляла её о прощении. — Что тебе ещё нужно? — хрипло спросила она, и её голос, наполненный усталостью и болью, едва прорвался сквозь шум ливня. — Я… — он начал говорить, но не успел договорить. Она отвернулась, стиснув зубы, не собираясь принимать ни извинений, ни объяснений. — Надеюсь, что наши пути больше не пересекутся, — медленно, с едва сдерживаемой злостью произнесла она, оставшись сидеть на холодной грязной земле. — К тебе у меня только чистая ненависть. Она с трудом поднялась, вся мокрая и дрожащая от холода, и сделала шаг, а затем ещё один, не оглядываясь назад. Её шаги были неуверенными, но она шла, несмотря на боль в колене и мокрую одежду, которая тянула её к земле. Дождь не утихал, и с каждым её шагом казалось, что он идёт всё сильнее, скрывая её силуэт под холодными потоками воды. Джаспер остался стоять на месте, не смея сдвинуться, глядя на её удаляющуюся фигуру, всё меньше различимую сквозь завесу дождя. Её слова разрывали его на части, но он знал — теперь между ними лишь пропасть, и вряд ли он сможет что-то изменить.