***

— После тренировки выпорю тебя, как договаривались, — сказал он, и я серьёзно кивнул. Мы с ним действительно договаривались, то есть он грозил, надеясь, что до этого никогда не дойдёт, и вот — дошло. Пока я был на тренировке, он ходил по дому и собирал в кучу всё, чем порют: ремни, тапочки на тяжёлой резиновой подошве, ракетки для пинг-понга, линейки (деревянные, пластмассовые, металлические), деревянные ложки, собачий поводок, две скакалки (с пластиковыми ручками и просто с узелками на концах), деревянную разделочную доску, мухобойки, выбивалки для ковров (плетёную из лозы и пластиковую), щётки для волос и для одежды, лопатки для обуви, всякие шнуры от электроприборов, резиновый шланг от старой стиралки. Он понятия не имел, чем будет меня пороть, но хотел подготовиться. Ещё он позатыкал поролоном все окна — всё равно зима скоро, а так звукоизоляцию улучшит и чем-то займёт руки. Тренировка тянулась и тянулась, не было ей конца. Он трижды перестелил кровать, на которой собирался пороть, и сложил посередине горку из подушек. Я всё не шёл. Он убрал подушки и вместо них положил свёрнутый валиком плед. С начала тренировки прошло всего тридцать три минуты. Он убрал всё с письменного стола и разложил на нём свой экзекуторский арсенал. Он включил радио. Он свернул вдвое ремень и стегнул им по кровати, по свёрнутому валиком пледу. Вышло очень громко, плед смялся. Он стегнул слабее. Он положил поверх пледа подушку и один за другим перепробовал на ней все предметы со стола. Он отнёс обратно разделочную доску, потому что она оказалась ужасно тяжёлой. До конца тренировки оставалось семнадцать минут. Он задумался о том, чтобы сходить во двор и нарезать розог, но не стал. У каждого человека своя черта, и его черта оказалась именно в этом месте. Он заварил чай, но пить его не смог, ходил из угла в угол и размышлял, как мы докатились до жизни такой. Может, я специально? Может, на слабо его брал? Может, не надо ему вестись на мою провокацию? Но он помнил золотое правило: «Пообещал убить — убей». Если ему сейчас окажется слабо, я сяду ему на шею. Наконец я пришёл, привычно бросил в коридоре сумку, запнул в угол кроссовки. — Пап, я в душ? — Потом. После. Он увидел, как в моих глазах что-то вздрогнуло и погасло. Наверное, ушла надежда на то, что и в этот раз пронесёт. — Пойдём, — сказал он. Мы с ним пришли в комнату. Я посмотрел на все его приготовления и поёжился. Он наконец понял, как ему нужно действовать, и кивнул на стол: — Выбери три. — Выбрать? Он кивнул. Я подошёл, провёл рукой над щётками и линейками, как экстрасенс над орудием убийства. У меня кончики пальцев подрагивали, будто посылая в мозг видения. Я повернулся к нему, глянул обвиняюще и даже немножко возмущённо: — Почему я-то? — Потому что прогуливал ты. Он думал, я спрошу, почему три, но я не спросил. Снова поводил рукой, уверенно выбрал полуметровую деревянную линейку, чуть менее уверенно — разношенный брючный ремень. Линейку отложил в сторону, а ремнём вдруг хлопнул себя по дрожащей ладони. — Что ты делаешь? Я не ответил. Выцепил коричневый ремень с пряжкой в виде подковы, им тоже хлопнул себя по ладони и сказал: — Вот этот. Он пожалел, что не проверил все ремни на себе и теперь не знает, выбрал ли я тот, который милосерднее. — Ещё один. Я ухмыльнулся и выбрал розовый шлёпанец, который остался от гостевавшей ещё прошлой зимой тётки Дины. — Почему так? — удивился он. Я пожал плечами: — Сам же сказал выбирать. Он кивнул. — Укладывайся. Вызывающее веселье во мне потухло от этого слова. — Пап, я вообще-то не думал, что мы серьёзно будем… — А ты никогда не думаешь. В этом твоя главная проблема. — Пап! — Уговор дороже денег. — Ладно. Я раздражённо рванул пряжку собственного ремня, расстегнул джинсы, притормозил. — Снимать? — Приспусти. Как в медпункте на прививке. Я снова нервно усмехнулся, спустил джинсы и лёг животом на валик. — В медпункте тоже прямо через трусы колют? — спросил он. — Метафоры у тебя, конечно… Это типа ты доктор, а… — Я замялся, подбирая слово: — А вот это вот всё — прививка от прогулов? — Типа да, — сказал он и скатал мои трусы вниз, на спущенные джинсы. — Погоди, сделаю радио погромче. — Любимая песня? — с горечью спросил я. По радио с надрывом выл шансон. — Чтобы орать можно было. — Орать можно и в тишине. Он выключил радио совсем, раз так, и оглядел выбранные мной предметы. Шлёпанец был смешной, с розовым искусственным мехом, поэтому он начал с него. Мех лип к потной ладони. Подошва предательски громко хлопала, а больше ничего не происходило. Я не кричал и не дёргался. — Тебе хоть больно? — спросил он. — Пока не очень. Он размахнулся и хлопнул посильнее и пониже. Вот тут я подпрыгнул (по-прежнему молча), а на белой коже проявился яркий след. — Так лучше? — Смотря кому. — Прививка действует? — Пока не очень. Пороть меня шлёпанцем ему очень не нравилось. Сносной реакции добиться не выходило, а вспыхивающие следы наводили на мысли о том, будто меня, бедняжку, пинают ногами. Ну, ничего, будет ему наука. Наконец он отложил шлёпанец и взялся за линейку, оставив страшный ремень на завершающую фазу порки. В конце концов, ремень — штука проверенная, точно выбьет слезу, а после слёз хихикать над (или под?) линейкой как-то несолидно. Я почему-то не хихикал. От первого же удара выгнулся, удивлённо оглянулся, чтобы понять, что это меня укусило. — Так-то лучше, — сказал он, хотя ему, конечно же, ни капельки не нравилось причинять мне боль. Но ведь мы, в конце концов, именно ради этого тут собрались, так? — Смотря кому, — выдохнул я и стиснул зубы, потому что линейка снова вжухнула и впилась в мою напряжённую, до предела стиснутую задницу. — Тебе, тебе, — заверил меня он. — Для твоего блага всё, не сомневайся. — Угу, потом спасибо скажу, — сквозь зубы выдохнул я и вцепился в одеяло до белизны в костяшках. — Да мне хватит и того, что перестанешь творить дичь, — сказал он и снова протянул меня линейкой. — А вдруг не перестану? — Тогда запишем тебя на повторную прививку. — Я бы отшутился, — буркнул я, — при других обстоя…а-а-а! — Значит, пока помолчи. Он положил свободную руку мне на поясницу, чтобы не дёргался, и зачастил, шлёпая этой нелепой, но неожиданно действенной линейкой почти без перерывов, разгоняя красноту, сгущая её, закрепляя эффект. Я выл и мычал, то зарываясь лицом в одеяло, то выгибаясь, чтобы хлебнуть воздуха. Он положил линейку на стол. — Ну как? Я хмуро выглянул из одеяльных комьев, сморгнул слёзы, потёр зад рукой и констатировал: — Резиново. Можно вставать? — Нельзя. Ещё ремень. — Ну пап! — Ремень, — твёрдо повторил он, и тут я сказал неожиданно жалобно: — Пап, ну хватит уже, я всё понял! — Ничего ты пока не понял, — сказал он. — Порка — это наказание, порка — это больно, это тебе не хиханьки да хаханьки. — Ясно, сейчас будет месть за то, что я смеялся, — угрюмо изрёк я и снова плюхнулся лицом в одеяло. — Не месть. Просто мы ещё действительно не закончили. Он сложил вдвое ремень, стиснув в кулаке подкову, и очень пожалел, что позволил мне выбирать. Надо было довериться семейному опыту и от начала и до победного конца пороть ремнём, как дед порол его, а деда — прадед. Я весь покрылся мурашками. Валик давно сбился, съехал вверх и к стенке. — Привстань, — велел он и поправил валик. Хотел заодно приспустить пониже и джинсы, которые сейчас были впритык, но передумал, даже повыше их подтянул, чтобы не задеть ремнём самый низ ягодиц. — Пап, — позвал я. — Что? — Я тебя всё равно люблю. — Не подлизывайся. — Я не подлизываюсь, просто потом не смогу сказать. — Решил героически умереть под ремнём? Я не засмеялся. — Я тебя тоже очень люблю, — сказал он. — Но ремень не отменяется. — Ни в коем случае. Пороть меня после этого было невыносимо. Он мог бы, конечно, постегать меня легонько для вида, но это вышло бы полнейшим фарсом, он не мог себе такого позволить. Поэтому он покрепче сжал ремень в руке и отсчитал мне с два десятка быстрых и ощутимых ударов. Потом он присел на самый краешек кровати, зарылся пальцами в мои взмокшие от пота волосы и сказал: — Я тебя очень-очень люблю. Я не ответил, потому что плакал.