Говорить с тобой

Вечер медленно опускался на город, и съёмочная площадка понемногу затихала. В воздухе ещё витал запах кофе из каравана и лёгкий гул прожекторов, но основное действо закончилось. Все разошлись, только двое остались на берегу полюбившегося всеми дна ада, который по сценарию был местом откровения героев. Рожбин обнимала себя руками, пытаясь согреться через куртку своей Аси и смотрела вдаль, будто и не замечала, что кто-то подошёл. Её профиль в мягком свете казался нереальным — такой ясный, искренний. Без фильтров. Без защиты. Иногда Бертан думал, что мог бы нарисовать её улыбку по памяти. Не сценическую, не ту, что для камер, а настоящую — ту, что проскальзывала в моменты тишины, между дублями, между словами. Он восхищался тем, как легко ей быть собой. Как она умела говорить прямо. Как смеялась, не думая, как звучит. Как не боялась быть тёплой. И каждый раз, когда она к нему приближалась, он отходил на шаг. Он думал: «Если подойду ближе — сожгу». Не её. Себя. Или и её тоже. Недавнее прошлое всё ещё висит тяжелым грузом на его плечах. Прошлая любовь ушла из его жизни внезапно — не скандалом, не болью, а тишиной. Как будто кто-то выключил свет в комнате, в которой они когда-то смеялись. Так ощущается момент, когда вы забываете как разговаривать друг с другом. И теперь, каждый раз, когда Рожбин смотрела на него с этой своей открытой, бесстрашной нежностью — он чувствовал, как в груди шевелится старая боль. Он боялся перепутать тепло с иллюзией. А ещё он знал, что она не должна быть компенсацией за чью-то потерю. Но с каждой её улыбкой, с каждым её смехом, в нём что-то оттаивало. Не резко. Не сразу. Как лёд, который начал таять под первыми солнечными лучами. Бертан остановился позади, не решаясь подойти ближе. Он знал, что между ними всегда будет эта черта — невидимая, но ощутимая, как тень слов, которые не были произнесены. — Красивая сцена получилась, — выдохнул он, больше чтобы нарушить тишину, чем сказать что-то важное. — Да. — Рожбин обернулась и улыбнулась. — Я много внесла себя в эту сцену. Просто захотелось говорить с тобой по-настоящему. Она внимательно посмотрела на него — в её взгляде не было ни осуждения, ни удивления. Только тёплая тишина. Бертан же чувствовал, как лёгкие сжимаются от недостатка кислорода. Вот она - просто руку протяни и будет твоей. Но он только сжимает кулаки и прячет их в карманы широких Алазовских брюк. Он хотел сказать: «Я видел, как ты смеялась с Халитом и прогонял из головы его взгляд на тебя. Потому что не могу разрешить себе также. Я трижды подходил к своему же каравану, слышал как ты репетируешь и уходил, так и не осмелившись остаться с тобой наедине Я слушал, как ты поёшь, стоя за дверью и мысленно подбирал аккорды под твою тональность. Я думаю о тебе чаще, чем разрешаю себе посмотреть в твою сторону.» Но он молчал. Всё, что он смог — это подойти ближе. Она посмотрела прямо в него — не в актёра, не в партнёра по сцене, а в человека. — Иногда, чтобы быть рядом, не нужно играть. Нужно просто быть. — А если я испорчу всё? Рожбин слегка наклонила голову. — Тогда мы просто вернёмся сюда, в этот момент. И начнём сначала. В глазах Рожбин отражалась любовь, которую он не успел отдать. Забота, которую прятал под шутками. Нежность, которая царапала внутри, потому что не находила выхода. Рожбин без слов протянула ему свою дрожащую руку. Как женщина — мужчине, в которого верит, даже если он сам себе не верит до конца. Он ухватился за её ладонь как за спасательный круг. Спрятал её тонкие пальцы в своих руках, пытаясь согреть. И в этом месте было больше смысла, чем в любом признании. «Может, всё, что мне нужно — не перестать бояться, а просто не отпускать её руку».