II

Она не чувствовала себя здоровой с того дня, как её сослали в аббатство ордена Ваана. Франческа не помнила родителей – воспитанница хоть и в знатной, но вовсе не милосердной семье. Всё, что осталось от родимого дома – фамильный стилет, с которым отец, воздавая хвалы богине Горь, выполнял заказы на перешедших дорогу не тем людей – за что и поплатился. Она старалась угождать своим благодетелям, чтобы лучше устроиться в будущей жизни: но ни безмерный ум, ни талант к искусствам, ни красноречие не растопили их сердца. На семнадцатилетие вместо приданого она получила лишь средства для принятия в монастырь и просьбу больше никогда не возвращаться в их имение. – Сначала мы приучим тебя к покорности. Первые дни она металась в келье, как раненый зверь. Всё вокруг противилось её нутру: гнетущая тишина, размеренный шаг, каждодневная трёхчасовая молитва в зале, окружённом углублением с водой – Ваан был покровителем именно этой стихии – да даже сам факт того, что она была среди чужой для её рода религии. – Сестра, знаешь ли ты, что наш Отец ценил мир и размеренность, гармонию и тишину в каждом поступке? Ты наяву перед ним, почти как на ладони – будь достойной дочерью. В трудные минуты надо цепляться за самое маленькое, что у тебя есть. Франческа думала о тех вещах, что она забрала с собой и о том, какая тут большая библиотека: книги по истории, философии и, конечно же, религии – хотя и они были по-своему интересны. В те дни, когда вход в библиотеку был закрыт, она шла трудиться вместе со всеми. Осень полноправно заняла свой трон: повсюду чувствовался запах разложения, туманы скрывали за собой дальний вид на лес, дожди шли беспрерывно – не было ни одного ясного дня. Но несмотря на старательное прилежание, Франческа срывалась. Она при малейшем раздражении вмиг давала волю слезам и чувствам, царапала себя ногтями, колотила руками всех, кто пытался к ней приблизиться и успокоить. Это отнюдь не было похоже на озноб и простуду, но настоятельница всячески старалась убедить всех в обратном. – Ты не понимаешь, что если продолжишь себя так вести, то мы начнём лечить тебя? И лучше тебе не знать, насколько тяжёлой бывает любящая рука. Она и не хотела. Особенно после стояния на горохе у иконы с молитословом в руках. Больше молчать, быть милее, не показывать вида, быть тише воды – терпимо. Но в глазах сверкнул огонь. Запах гниения листьев всё сильнее въедался в ноздри. Минула середина октября, а на ночном небе увядал месяц. – Знаете, сестра Франческа, а ведь к следующему полнолунию вас посвятят в наше аббатство! Это же главный праздник в вашей послушнической жизни – такое точно бывает только раз! Она не разделила восторга юной Симоны. – Милая, а вам не рассказывали, как это проходит? О, это такое таинство! Обет молчания, ночные молитвы, и накануне полнолуния – три круга вокруг монастыря, чтобы попрощаться с лишними мыслями. завершить цикл жизни в миру и принять новую жизнь во имя Отца… Сырость давила на виски ещё сильнее. Франческа увядала всё сильнее с каждым днём, к общему туману в голове добавился почти чахоточный кашель. Её стали допускать к новым обрядам – если раньше она стояла поодаль от алтаря, то теперь ей разрешили со всем почтением облагораживать его: очищать от пыли пирамиду из камней напротив мозаичной фрески с выложенными голубыми глазами. В новолуние ей спалось особенно беспокойно: образы сменялись один за другим. Нескончаемые коридоры. Стервятники, клюющие уши. Растекающаяся по мрамору лужа. Много воды. По голову. Насмешливый взгляд с фрески. Тремор рук. Последний вдох – Она проснулась на мокрой от слёз подушке. Вновь огляделась вокруг, взглянула на свои маленькие, но ценные вещи, сложила ладони вместе и вспомнила детство. Из уст как пламя вырвалась молитва, которую они разучили с отцом – и только она убаюкала мятежное сердце. А после настал мучительный обет молчания. Оставалось тринадцать дней до пострига. Все тринадцать дней нужно посвятить себя подготовке к мирской смерти и новой жизни: ходить по струнке, отдавать всю себя труду и мольбам, славить Ваана, убираясь в зале с алтарём. За эти дни она не произнесла ни звука: видела одобрительную улыбку настоятельницы, прибирала сухие осенние листья и траву к углам монастыря вместе со всеми, задумчиво глядела на алтарь с камнями. Даже недоверчивый взгляд божества с фрески перестал казаться столь пугающим. Уже завтра её ожидала новая страница её судьбы. – Знаешь, Симона… Монахиня побледнела и тотчас скрылась вместе с ней за колонной. – Тише, вы чего? Вам нельзя говорить, Он разозлится! – она испуганно озиралась по сторонам, пытаясь понять, слышал ли их хоть кто-нибудь. – Симона, а я ведь действительно больна. – Франческа не смогла скрыть своей улыбки. – Но чем? – Тревожность тотчас сменилась заботой. – Могу ли я помочь вам кровопусканием? Свет небесный, у вас такой горячий лоб, не лихорадка ли случаем? Вы только скажите, мы обязательно позовём… – Не надо никого звать. Я горю свободой. Этой ночью одним камнем на алтаре стало меньше. Три круга вокруг аббатства. Франческа не помнила, против или по часовой стрелке, но сейчас это было неважно – да и кто смеет отвлекать юную послушницу от таинства? Раз: От её детства в памяти почти ничего не осталось, это правда. Но любой осколок, даже если он всего лишь часть воображения, грел сердце. Она была достойной дочерью. Два: Завтра будет новая жизнь. И не только для неё. Это утро будет ярким пятном для всех вокруг. Хорошо, что она усыпила бдительность. Хорошо, что никто не вспарывал её перину. Стилет, с которым она прошла своё трудное детство, придавал уверенности и сейчас. Семиконечная звезда на рукояти, знак единственной истинной её богини, согревал лучше любого одеяла. Три: Она по-воровски подкралась к внешним стенам молельного зала и пала на колени. Сначала робко, но с каждым разом всё яростнее и яростнее она пыталась высечь камнем огонь из металла, боясь, что всё на свете может помешать её планам. Впервые за октябрь дождя не было. Все монахини крепко спали, готовясь к сегодняшнему посвящению новой сестры. Искра, полная надежд, упала на кучу сухих листьев, не убранную днём. Оплошность, несчастный случай, коварный умысел – неважно, на что после сошлются монашки, когда перед тобой как на ладони лежит твой путь к новой жизни, освещаемый ярким пламенем твоей темницы. Страшно ли идти к неизведанному? Может быть. Но этот путь ей освещает кровавое око Гори.