Ночная поездка

      С тёмного пасмурного неба прощальной осени падала кутерьмой облезлая с кучных мрачных облаков штукатурка. Дворники заскрипели по поверхности лобового стекла, когда колёса машины напоролись на одну из неудачно образовавшихся кочек посреди заасфальтированной дороги. Джозеф поморщился, словно ему подсунули под нос что-то дурно пахнущее. Частично, так оно и было: салон его младшего брата был пропитан смрадом дешёвого освежителя воздуха, что так гордо висел на зеркальце заднего вида, подёргиваясь под силой резинки на каждой оплошности шоссе. В какой-то момент, не выдержав, мужчина шумно выдыхает и открывает окно, пытаясь избавиться от химического привкуса в носоглотке. Поправив тёмного-коричневого цвета дублёнку на плечах, старший Лезерхофф трезвеет от резвого потока ледяного ноябрьского воздуха, ворвавшегося в автомобиль. Ещё бы немного — и загудела голова. Дэвид молча выключил кондиционер, съежившись и поджав плечи от наступившего холода, словно нежеланные поцелуи.       Они договорились об этой встрече ещё около месяца назад. И почему-то ладони потеют под скрипящей тканью перчаток даже сейчас, при каждом мимолётном взгляде на брата, что, кажется, совсем не изменился. Как всегда, по привычке, шмыгает носом, то и дело лезет в карман за платком, когда-то купленный на подаренные на рождество от отца кроны, когда они ещё жили под одной крышей как семья. Мобильный Джозефа булькнул входящим. С момента, как они выехали из города, укрываясь в покрове ночи от шумных ночных улиц, это было третье пришедшее на телефон уведомление, которое Лезерхофф читал и оставлял без ответа, вместо этого предпочитая виды из окна. Чувствовалась отчужденность. Такая же отчужденность ощущалась толстым слоем с привычной монотонностью и в его голосе, если он решался что-то выпалить во время проезда очередного перекрестка. И, судя по догадкам Дэвида и его наблюдениям за тем, как брат каждые пять минут переключал радиостанции, ничего приятного в наполнении сообщений не было. Это, безусловно, заинтриговало, но давить мужчина не стал. Захочет — сам скажет. Шмыгнув носом, Лезерхофф поворачивает направо, съезжая с и так безлюдной дороги на обочину, у скопления хвойных деревьев, за которыми невесть что пряталось. Никому из находящихся в машине это и не было интересно.       Покрасневшие глаза, — то-ли от усталости, то-ли от лишнего контакта рук с ними (а может быть чего-то ещё), — устремляют свой мимолетный исподтишка взор на старшего брата, что, наконец, удосужился оставить свой выбор на гаражном роке, прекратив насиловать магнитолу. В тёмных обсидианах отражается блеск теплого, въедающегося противного желтого света от лампы в машине, тёмно-русые волосы, подстриженные в стиле укороченный боб, слегла растрепались. Наверняка на ощупь они — жесткие и густые. От дум, тихо перебивающие музыку на фоне белым шумом, отвлекает сам старший Лезерхофф, повернувшийся туловищем и протянувший руку к заднему сиденью, беря одну из немногочисленных банок пива за пятнадцать крон, которые были куплены в одном из ларьков по пути сюда. Сюда, где из-за изредка проезжающих машин жухлая трава у шоссе покрывалась не первым слоем серой пыли, обезличивая от красок и так унылый пейзаж, ведущий к Норрландской местности. Джозеф будто пригласительным жестом протягивает брату банку, но тот позарез отказывается.       — Я за рулем. — Вместо этого, Лезерхофф достает из кармана худи пачку сигарет и зажигалку. Скоро нужно будет купить новую. Маленький огонек неприлично сильно обрамляет опаляющим теплом руки в перчатках и нос, прежде чем Дэвид не открывает дверь со своей стороны, давая клубу дыма раствориться на фоне тёмного покрывала небосвода, покрытого веснушками-звездами. На фоне слышится щелчок ключика от банки, а за ним и шипение напитка. Джозеф пожимает плечами, отвечает также монотонно и обезличено, как и всегда. Даже не смотрит в сторону Дэвида.       — Как знаешь.       Слова застревают в горле, а молчание становится все более непосильным между ними, нанизываясь бусинами неловкости. С такой же скоростью, что и детокс в капельнице неспешно поступает в вену. Кап-кап. Хотелось о чем-то поговорить, отвлечь мозг: спросить как дела, чем Джозеф занимался и жил после их последней встречи и что он планирует делать ближайшие два года. Почему-то внутри Дэвида стояла жестким и непоколебимым колом уверенность, что именно в течение этого срока они не встретятся вновь, погрузившись в молчание. Раз за разом просмотр контактов близких сопровождался беспричинной (как кажется Дэвиду) виной и тягостью. Так и не хватает сил нажать на кнопку вызова и поговорить о бытовом. Для Дэвида фамилия Лезерхофф стала его личным проклятием и проклятием их семейки в целом. Взаимоотношения.       Отчего-то так стыдно смотреть на фотографию в бумажнике, отчего-то встает кость в горле при воспоминаниях. И непонятно, то-ли это вывод из детских травм, оставленные клеймом на сердце, связанных с родителями, то-ли неумение брать ответственность, что по итогу перекрыл первитин. О да, Дэвид творил много дерьма и всё это повлияло на то, что теперь он сам и его одинокая и холодная квартира, в которой он практически никогда и не бывает, пропитана зловонным и ядовитым смрадом самобичевания и бесконечной ненависти на самого себя, что аж нервы плавятся. Если бы кто угодно из его родственников зашел в его квартиру, то непременно бы подумал, что это жилище обывателя-наркомана. И оказался бы прав.       — Хэй, — На удивление, в голосе Джозефа слышимо не приторно напыщенное беспокойство. Как странно. Настолько странно, что младший Лезерхофф сначала и не замечает, как пепел падает с сигареты ему на потертые штаны, пачкая и образовывая подобие неба над ними — тёмная ткань с мелкими белыми точками, которых что-то да объединяет. Невидимая связь, натянутая веревка, но затянуть её потуже на шее не получается — сил нет. Ни физических, ни моральных. Каков же идиотизм, — Ты как вообще? Чем занимаешься вне наших… Семейных посиделок?       Последние слова звучат горестно, словно оставляют на языке щиплющий порез, а за ней — шрам. Свежий воздух врывается в легкие через открытую дверь, как только верхушки деревьев беспокоит поток беспечно прогуливающегося ветра, набирающего обороты неспеша, словно подкрадывается призраком, как только увеличивает скорость и гладит щеки холодными, как лезвия, локонами на прощание, пока не исчезнут навсегда, продолжая свой путь дальше. Дэвид поджимает губы, хмурится, делает очередную затяжку, подбирая точно по словарю выражения.       — Да нормально все… Разъезжаю по окраинам города, прогуливаюсь то там, то сям. В общем-то говоря — ничего интересного!       — А работа?       — … Я не работаю.       Дэвид выдыхает, привычно ощущая спиной знакомые вмятины и ослабшие пружины его кресла. Одна песня сменяется другой, но не позволяет переключиться, не получается. Левая нога свисает из салона, шаркает и поднимает пыль на обочине, где-то вдали стали ворковать птицы, — кажется, вороны, — послышался треск веток и взмах крыльев с гаркающим пением пернатых. Джозеф причмокивает пивом, цыкает, отводя взгляд к бардачку. Конечно, он не работал — разве что редкие, непостоянные подработки раз в три месяца, чтобы коллекторы отстали и перестали долбить в гребанную дверь посреди ночи. В тот самый момент, когда Дэвид безучастно пялится в темный угол комнаты, находясь на грани истерии, хватаясь за голову, когда снова и снова видит себя самого. Изуродованный, побитый труп со стеклянными глазами и кривой попыткой в ухмылку. И никому, никому не нужный.       А что хотел Лезерхофф со своим неоконченным образованием в восемь классов, собственно?       Разве что наличие еды и воды под рукой. И дозы, к которой Дэвид столь толерантен. Сам заманил себя в мышеловку и теперь зализывает горестные раны прошлого, покрывшееся гноем. Отчего противно. Дэвид чувствует, как сжимается его кулак на руле, как чуть ли не вгрызается зубами в сигарету, вдыхая как можно глубже. Он сдается.       — Достань и мне тоже, так уж и быть.       — Тебе стоило как и мне — найти подработку в шестнадцать и свалить от греха подальше. Так бы, может, и зажил получше. — Старший Лезерхофф исполняет просьбу брата и протягивает вторую банку алкоголя, сам находясь уже на половине, иссушив наполнение холодной полой железяки у себя в руках, что аж пальцы немеют. Хорошее пивко, ничего не сказать. Хмельный привкус на губах совладает с сигаретой, что мелким огоньком оказалась на дороге, как только табак был весь скурен. Почему-то к горлу подкатил ком тошноты и неподдельной раздражительности. Резкие перемены в настроении? Пожалуйста, прям по расписанию! В печенках эта «забота» засела, от которой не становилось легче. Сколько человек уже такое советовали Дэвиду? Самому неясно, все смешалось в единое целое: каждый голос, каждая фигура, преобразовалась в метаморфозе в нечто ужасное.И становилось страшно, потому что каждый раз подобная галлюцинация из слияния нескольких тучных тел становилась с каждой таблеткой все ближе на шаг. А желание избавить себя от мучений парой простых ударов ножом становилась выше любого здравомыслия. Дэвид хмыкает, делает несколько крупных глотков и провожает телодвижения брата укоризненным взглядом.       — Чтобы я, как ты, стал бывшим кокаиновым наркоманом? Нет уж, спасибо. — С уст Лезерхоффа сошла саркастичная усмешка. Брат чешет собственную щетину, сильно отросшую, даже больше, чем у Дэвида, и лишь делает подводку к словам о зависимости собственного брата. Насколько это двояко — упрекать друг друга в аддикции от наркотиков, при этом когда-то находившись самим в наручниках этого смертельного привыкания? Не имеет значения, семейка Лезерхофф в принципе не имеет и близкого понятия об адекватной оценке и мировоззрении.       — Попрошу тебя заметить — «бывшим». То, что меня откачали той ночью, было чудом. Конечно, как же без этого. Опусти в очередной раз меня лицом в дерьмо, будто я сам не осознаю этого.       Дэвид недовольно буркнул под нос: «Если бы я в такой ситуации оказался, то ни за что бы не дал себя откачать.» Джозеф, к счастью, это не услышал. Младший брат не мог предположить точно, стал бы читать тот лекции или цитировать отца, упоминая об опасности за жизнь любого из нас. Лезерхофф синхронизировались, когда оба подняли банки и жидкость внутри всплеснулась, прежде чем содержимое горячим потоком не устремилось в грудную клетку, согревая и оставляя привкус хмеля на кончике языка, провоцируя рецепторы.       — … Как там дела у Джуди? — С уст внезапно срывается интересующий и мучающий его давно вопрос. Сестре, — Джуди Лезерхофф, — самой младшей, пришлось подниматься по одиночке. Как и всем им втроем, собственно. Изначально Дэвид и не любил ее. Узнал он о ней после того, как отец забрал их из России в Швецию, к своей пятилетней дочери, как только поступила информация о смерти матери братьев Лезерхофф. Но душа прикипела к ней за годы проживания под одной крышей, дележка общих семейных проблем заставила сердце ныть по ней. Скучает, как человек по близкому. Они так давно не виделись, не общались, а Дэвид очень этого желал. Но стыд при мысли, что придется набрать злосчастный номер из списка контактов, услышать искаженный голос, произносящий «алло» под потоком помех, в котором, как всегда, по привычке, послышится натянутая на короткие уста улыбка, перекрывал любое желание наконец взять себя в руки, предпочитая этому всему бесконечное падение в бездну. Джозеф чуть округлил глаза, протянул понятливое «м-м-м», пока не отставил банку.       — У нее все замечательно. Двенадцать лет скоро её сыну исполнится, планируют поехать в «Грёна Лунд» на его день рождения.       — Охренеть, моему племяннику уже так много… Как там его звали? Дэймон? — На языке слово «племянник» проскользнуло как-то неправильно, непривычно, словно ряд страниц его автобиографической книги были вырваны, а сам Дэвид перечитывал её, восстанавливая амнезию, избавляясь от пробелов в его и так дырявой памяти. Словно чистый кусок наполовину растопленного масла положили в рот и то моментально было проглочено от чувства неустоявшейся привычки. Племянник…       — Саймон. — Отрезал Джозеф, опровергая попытку Дэвида вспомнить имя своего младшего родственника, — И всё-таки… Что ты планируешь делать с… Ну… С этим?       — Точно-точно. Она же теперь эта… Хен… Хенрикссон, во. — Дэвид после этого сразу же замолчал, поникнув; пальцы сжали холодное железо в руках, сдавливая огранку, уродуя, образовывая из цилиндрической баночки что-то более бесформенное. Что делать? Дэвид очень сильно хотел ответить колкой фразой или несмешной шуткой, не желая вступать в конфликт с братом, но сам понимает — от этого станет лишь хуже. Ухо режет скрежет басовой гитары на фоне, льющейся потоком из магнитолы, как только разум отвлекается на внешний мир, на его изменения. Только что мимо проехала машина, ослепляя ненадолго дорогу белым светом фар, вой ветра пронесся с запахом тины, застоялой воды и сырости. Здесь было много мелких озёр и просто застоялых болотищ, от которых несло как из отключенного холодильника и угаснувшими надеждами, потонувшими в корягах. Свинцово-черные тучи снова стали заполонять собой пространство на небе, хотя совсем недавно тут сверкали звезды. Мрачная погода Фёверхольма настигла их и здесь, следуя ранее по пятам незаметно, как хищник. Младший Лезерхофф снова погрузился в свои думы, с прискорбием осознавая, что Джозеф до сих пор смотрит на него с мнимым интересом, когда же брат ответит на его вопрос.       — Я… Я не знаю. Я даже не имею и малейшего понятия, куда обращаться за помощью. Я хочу избавиться от этого, Джозеф. Я устал. — Последние слова как вердикт о всей его жизни, о всем его состоянии последние несколько лет. Сколько можно? Столько, сколько потребуется, пока его тело не найдут либо на помойке, либо в канаве. И везде его лицо будет приукрашено гримасой ужаса, предсмертной агонии, пока руки, неясно чьи, — собственные или чужие, — не задушат его, лишая права на дыхание навсегда. Старший Лезерхофф тихо вздыхает, словно пропитывается как губка состоянием своего родственника. Прикусывает губу. Осознал, что упустил настолько важную деталь, как помощь и поддержка собственного брата? Что ж, молодец, Джозеф, ты обосрался! Пальцы трут морщинистый лоб, делая складки на них более видимыми, а после и переносицу, как бы скрывая свой пристыженный взгляд подальше, поддаваясь мраку закрытых очей. Снова ты закрываешь на это глаза. Какая ирония. Как же я устал. Как же я устал. Как же я устал.       Это начинает капать на нервы еще больше, коих у Дэвида к сию моменту уже почти не осталось. Постоянная, беспричинная агрессия к себе и окружающим стала рутинной, ежедневной, привычной. Ненависть. Ненависть. Ненависть. И все из-за гребанных таблеток. Да что же это такое… Дэвид допивает парой глотков пиво и убирает банку на заднее сиденье. Выкинет потом. Как и избавится от зависимости потом. Как и поест потом. Как и поспит потом. Как и поживет как человек потом. А сейчас лучше поддаться желанию и схватиться за оранжевый пузырек, предаваясь искушению. От очередного закапывания себя в яму Дэвида снова отвлекает брат. С бумажкой. Недоверчиво, с хмурым лицом Лезерхофф принимает огрызок, на котором быстро, на коленке был написан адрес.       — Что это?       — Адрес Маркландской больницы. Там как раз специализируются на фармакологии и клинической неврологии. Тебе должны там помочь. Если ты, конечно, сам этого хочешь… — Сухо отрезал Джозеф, отводя взгляд на уже приевшийся вид деревьев с его стороны. А после возвратился к брату. С некой надеждой стреляет в него своими темными глазами. Пытается помочь, хоть как-то, потому в блеске его очей мелькает еле уловимая надежда, что Дэвид примет это. Джозеф сутулит плечи, — Сомневаюсь, что тут поможет сильное верование и двадцатое повторение молитвы, как это любила делать мама.       Отшутился, засранец.       — … Спасибо. Правда.       Опять настроение сменилось, как по щелчку. На лицо натягивается улыбка. Наполненная неловкостью, но такая облегченная, словно с плеч сняли ранее непосильный груз и почувствовалась свобода, пусть и ненадолго. Усталый взгляд обводит то листок в полутьме слабой лампочки, то лицо старшего брата, и из сердца словно вынимают один нож, зародился мелкий огонек мотивации сдвинуться с места, кое раньше казалось непосильным. Для Дэвида жизнь шла слишком спешно. А теперь благодарность заставляет сделаться лицо светлым, мышцы на лице дергаются. Машина немного тарахтит на фоне, а песня оканчивает свой ход, заканчиваясь на типичной для всех песен этого жанра ноте.       И, может быть, завтра станет лучше. На это Дэвид пытался рассчитывать.