ﮩ٨ـ٨ـﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ

      Высокий голос подруги эхом звенел в пустынных коридорах ещё недавно кишащей людьми школы. Пропитанный отчаянием, подрагивающий в подступающих рыданиях, он, подобно горну, громогласно звучал в ушах Акиямы. Бил по смятённому сознанию, словно оглушал. Никогда Мизуки не слышал собственное имя в столь измученном тоне.       Вопросы всплывали сами по себе: Почему я оттолкнул её? Почему я убегаю? Почему она бежит следом? Почему я всё ещё жив?       А следом и максимально лаконичные ответы: Мне стыдно. Я боюсь. Она… не знаю. Тоже боится…? Я слабак. Я устал.       Ноги сами несли к выходу. Кроссовки скользили по гладкой плитке до тех пор, пока Акияма кое-как не выбежал на улицу. В ушах гудело. Стояло ощущение, что он совсем не в состоянии контролировать это мерзкое тело. Он понимал, что бежит, но куда? Он не знает. Да и глаза не видят. Все ощущалось, будто он под водой. Быстро опускается всё ниже, на самое дно и даже дальше, и в глазах темнеет: свет не добивает так далеко.       Слёзы уже не текли. Видимо, так много переживал накануне, что нервная система давала сбои. Споткнулся об бордюр, перебежав дорогу, и где-то на периферии пожалел, что не распластался беспомощно прямо на проезжей части, а лишь на другой стороне тротуара. Боль от падения немного отрезвила. Мизуки, отрывисто хватая воздух ртом, сел, осматривая травмы. Правая нога от верха колена и до самого низа голени рассечена. По испачканной грязью коже из рваной раны бегут ручейки тёмной крови. Жуткое зрелище, но юноша лишь пусто смотрит на всё, а внутренний голос вторит: «заслужил». Ладони саднили не меньше, но на них, в отличие от колена, лишь слегка была свезена кожа. Похожая ситуация обстояла с левой ногой.       Акияма возвел глаза к небу. Никаких эмоций. Лишь тупая боль в сердце и нарастающая с каждой секундой в ноге, которая от малейшего движения ныла так, что только жмурься да хнычь, кусая губу. Так бы он и просидел до самого конца заката; ночи; рассвета, но отдалённо послышались хлопающие по асфальту шаги и тяжёлое дыхание, стремительно приближающиеся. Окончательно вырвал из немого транса надрывный крик. Нестерпимо близкий и родной голос. Акияма вскочил на ноги, чуть не падая обратно от стреляющей прямо в голову боли. Эна мчалась к переходу.       Стопы подворачивались, грязь и пот на теле ощущались почти сковывающими, ко лбу липли пряди розовых волос, поблекшие на несколько оттенков из-за пыли с рук, которыми Мизуки упорно пытался их убрать. Редкие прохожие на улице то шарахались, то кричали вслед, пытаясь остановить еле бегущего, хромающего подростка.       …Акияма не помнит, в какой момент оказался на крыше многоэтажки. Холодный ночной ветер окончательно растрепал волосы, подул на рану, которая из-за этого воздействия стала болеть в разы меньше. По крайней мере, так казалось. Постояв некоторое время в ступоре, Мизуки вдохнул свежий воздух полной грудью. Несколько раз. Вдох. Выдох. Вдох… и поковылял к краю.       Парень любил крыши за их уединенность. Мало того, что вид с них просто великолепен, так ещё и мысли можно собрать в кучу в гордом одиночестве. Вот только если обычно мыслей слишком много, то сейчас они кончились вовсе. Обдумывать нечего. Вертевшиеся где-то глубоко фразы ненависти к самому себе подталкивали лишь к одному.       На самом краю дух захватило. Вниз смотреть было… вроде как страшно. Привычный страх, инстинкт самосохранения — не более. Сейчас Мизуки просто стоял. Подойдёт ещё на сантиметра два — носки начнут немного свисать с крыши. «Почему именно сейчас я колеблюсь?» — но сознание и не допустит мысли, что на деле он умирать и не хочет. Просто… надо подготовиться. Просто нравится вид. Просто хорошо вот так стоять, осознавая, что совсем скоро никаких проблем и забот не будет. С такой высоты при падении смерть почти мгновенна. Мучиться толком не придётся. Всё так… просто.       Было просто, пока чьи-то руки не обхватили судорожно, оттаскивая, скорее даже откидывая обратно. Акияма, не успевший даже сообразить, что происходит, с удивлённым вздохом упал на каменную поверхность крыши, болезненно ударяясь плечом и ощущая под собой чьё-то дрожащее тело.       — Мизуки! Дурак, дурак, дурак…! Не смей, не смей, никогда даже не допускай таких мыслей! Зачем?! Почему ты вообще так реш… — голос Шинономе прервался из-за надрывного всхлипа, и она решила не продолжать свою сумбурную речь. Мокрые пальцы мёртвой хваткой вцепились в жёлтую ткань школьной футболки парня, а сама девушка уткнулась в его плечо лицом, рыдая почти во весь голос.       И только сейчас пришло горькое осознание, вернее даже ошпарило. Он только что чуть не прекратил всё. Не потерял всё и не лишил всего самых близких людей. Один шаг — и куча фанатов оставлена со шрамом на душе. Канаде снова гнобит себя за то, что не спасла ещё одного близкого человека. Сестра… как больно бы ей было? А что случилось бы с Эной, которая прямо сейчас вжимается в это мерзкое тело всем своим великолепным?       Желания оттолкнуть её вновь не появилось. Он не рад, что она пришла, но благодарен. Она будет много мучиться от увиденного и услышанного. Будет винить себя. Но не будь её здесь… «Я по-настоящему мерзок. Но это всё ещё не повод для смерти»       Из уже заболевших от соли глаз вновь покатились крупные капли слёз. Поджатые к груди колени давали хотя бы небольшое чувство защищённости, однако капли, падающие на рану, не доставляли никаких приятных ощущений. Акияма подавил желание прошипеть от внешней и внутренней боли, равно как и порыв обнять девушку: ему всё ещё мерзко от самого себя. И будет ещё долго. Да, ему явно есть, за что извиняться. Дрожащий голос с неуверенностью прошептал на выдохе:       — Прости, Эна.       А ответом были лишь всхлипы. Солнце зашло за горизонт, но они остались сидеть рядом. На крыше холодало, и ветер уже приносил не облегчение, а колючие мурашки по всему телу, однако сейчас было всё равно. Шинономе уже не так яро цеплялась за Мизуки, но чувствовалось, что она всё ещё боится его отпустить. Дрожь тел утихла. Молчание, удивительно, не обременяло. В этом моменте оно казалось даже нужным. Ещё многое придётся обсудить. Не только с Эной, но и со всеми участницами. Однако ни один из них ещё не готов. Теперь Мизуки это понял. И это нормально. Надо подождать. Такое принять непросто. Иногда — невозможно. Может быть, он пожалеет позже. Но, благодаря Эне, он больше и не подумает умереть. Это — не повод для смерти. Равно, как и что-либо иное.