бᴀбᴏчᴋᴀ ʙъ ᴨᴀучьихъ ᴄѣᴛяхъ.

      Людям надо обязательно во что-то верить. И совсем не важно во что: в Бога и иные высшие силы, любовь, в себя, в свои убеждения, ибо без веры человек не сможет существовать. Но если не знать грань, то наша вера станет погибелью, полностью ослепляя. Одержимый идеей и верой человек — мощное орудие. Таких людей надо только направлять в правильное русло. С религиозными фанатиками вообще всё куда проще: коль на то воля Божья, так убьют, даже не моргнув глазом. Помнится, как в детстве тётушка, коей меня папаша — язык едва поворачивается назвать его даже так — сплавил в младенчестве, щипала, когда во время службы я бесстыдно зевал или сжимала плечи, дабы не крутился волчком, пытаясь не помереть от скуки. Благо, в юношестве тётушкины попытки привить мне хоть какие-то ценности прекратились. Это было, кажется, после того, как на поводу подросткового максимализма я завёл дискуссию со священником, обвиняя старика в лицемерии и о том, что религия лишь дурит люд. Удивительно, но он не разозлился, что очень противоречило с моими ожиданиями. Уголки его уст слегка приподнялись в улыбке, из-за чего старческое лицо стало более похоже на изюм, да я и сам стал напоминать сушёный виноград, когда он взлохматил мои локоны, спокойным голосом проговорив:       «Бог тебя рано аль поздно озарит, дитё.»       И перекрестил.       Тётушка осуждающе тогда смотрела на меня. Но не кричала. Чтобы я делал, она никогда не повышала на меня голос. Могла лишь отчитывать. Очень долго и драматично. К слову, эти рацеи, никогда не слушал. В моей голове одни мысли быстро сменялись иными, а слова залетали в одно ухо, вылетая из другого. Но всё заканчивалась одним: тётя вздыхала и говорила, что я безнадёжен. Иногда давила на совесть, дескать, что скажет отец, узнай о моём неудовлетворенном поведении? Собственно, а что он мог сказать? Дело до моего существования ему нет. Да вряд ли когда-то будет. Сколько себя помню, всегда на него залился. Он ведь даже на праздники мне не писал.       — Pierre! Mon mignon garçon! — я поморщился, когда неизвестный мужчина начал буквально душить меня в объятиях. Тогда я понял, что названный папаша — самый лицемерный человек, коего можно встретить. Врозь всем его медовым речам, в глазах было видно: Степан Трофимович жалел о чём-то. Но не о том, что тогда оставил меня. Отнюдь. Скорее всего, думал почему отправил меня в почтовом вагоне, а не утопил, как котёнка. Смотрел на меня, как не что-то жалкое, мелкое.       Уверен, что тогда его силком заставили увидеться со мной. Наша короткая встреча получилось сухой. Мы оба юлили ; он, словно по какой-то методичке, спрашивал меня об учёбе, интересах, есть ль друзья, а я отвечал такими же дежурными фразами, не церемонясь друг с другом и обращались на «ты». Большинство слов и вопросов застревали поперёк горло, не в силах выбраться, а от его «Пьер» и «Петруша» голова кружилась, как на какой-то безумной карусели. Эта короткая встреча за собой оставила осязаемый шлейф неприятных ощущений и облегчение от того, что Фарс окончен. Более он меня не навещал, чему я был искренне рад.       Почитай родителей и тогда будет тебе благо, и будешь долголетен на земле, а вопрос назревает сам: за что я должен уважать этого человека? Он никогда не был мне отцом, да и вряд ли будет. Как бы грубо не звучало, но почитать за то, что был причастен в процессе моего зачатие — причина не очень-то веская. Но по неизвестной причине, он подсчитал, что каким-то образом я смогу спасти от женитьбы на чужих грехах иль что-то около этого. Писал, что это будет для меня его новый брак станет оскорблением. Его письмо вызывало во мне то ль истерический смех, то ль слёзы.       Я, когда писал ему о том, что хочу продать «Рощу», не ожидал чего-то в ответ: два коротких письма с весьма сухим текстом, который напоминал какой-то приказ. Может, он со всеми общается так, словно знает всю жизнь? Хотя нет. Он слишком плохой актёр для этого.       Отсутствие таланта никогда не мешало ему играть на публике — это я понял, когда он ринулся ко мне с объятиями, как тогда. Только на этот раз я отстранился. Играть в заботливого отца уже поздно. Особенно, когда осиротел при живом родителе.       — А Вы, Пётр Степанович, чем-то похожи на своего отца, — я готов был воздухом подавиться, когда эти слова сорвались с уст моей собеседницы, но лишь насмешливо выгибаю бровь и по-дамски поправил прядь волос. Каждый раз, когда люди говорили, что имели честь знать Степана Трофимовича лично, я обычно выражал свои соболезнования, невольно дёргаясь, будто меня ужалили.       Александра Викторовна пристально посмотрела на меня, прожигая яркими, явно от сока белладонны , глазами, изучая мою реакцию. За собой Морозова всегда приносит спокойствие: её голос мягкий, плавный, — иногда даже закрадывается мысль, что она на завтрак, обед и ужин принимает какие-то мощные успокоительные — и цветочный аромат. Но более чем уверен, что никаких препаратов нет. Александра Викторовна просто умело их подавляет. Это легко понять, если присмотреться: при внешних раздражителей она либо поджимает нитью губы, либо сжимает веер со всей силы. Уверен, если бы не перчатки, то можно было увидеть как побелели костяшки.       — И чем же? Фамилией? — решил отшутиться, натягивая самую обаятельную улыбку и прилагая все усилия, дабы не искривиться. Такое чувство, что в меня воткнули нож и несколько раз прикрутили. Бесит, что мне присущи человеческие чувства. Непривычно, ибо сколько себя помню, всё время пытался быть для собеседника «удобным», надевая на себя маску того, кого он хотел видеть перед собой. Мои слова и действия никогда не совпадали с тем, чего я на самом деле желал.       — Отнюдь, — сударыня, да вы издеваетесь? — Вы оба жеманничаете , словно всегда находитесь на сцене. Мои наблюдения — не более.       — Меня ещё никто так не оскорблял, — вновь отшутился я.       — Простите, если затронула больную тему, — она изящно смахивает светло-русую прядь, которая выбилась из причёски, и отводит взгляд.       — Ничего. Я её перерос, — мой ответ вышел сухим и отстранённым, будто пытался сам себя убедить в этом. Врать другим — дело одно, а лгать себе — совсем иное. Истину все равно знаешь. Но почему-то становится легче.       Между воцарилась тишина, которую прерывал шум городка-муравейника. Почему муравейник? Не знаю. Просто первая мысль, которая пришла в голову. Но не буду отрицать, что многие люди похожи на муравьёв - и по не потому что мелкие, хотя это одна из причин, — а из-за непонятной спешки, суеты и дней, которые проходят в труде да работе.       — А правду говорят, что вы за границей участвовали в революции иль что-то около того? — перевела тему Морозова. Заметил, что говорит она всегда тихо снова не шёпотом, а когда кто-то говорит слишком громко, то словно рефлексивно вздрагивает и морщится. Может, слух слишком чувствительной, а может, дело в чём-то ином. Разбираться в этом я не вижу смысла. Не мои проблемы.       Я из кожи вон лез, дабы «отбелить» свою репутацию. Чего только стоит одно рекомендательное письмо из Петербурга от одной очень-очень важной старушки! Она, если память мне не изменяет, крёстная Юлии Михайловны, жены местного губернатора. С людьми связи всегда поддерживать надо. Жизнь будет на много легче, ибо надо иметь при себе нескольких человечков, которые могут о тебе замолвить словечко. Но сделать так, дабы все любили тебя нельзя. Идеалом для всех не будешь. В свои студенческие годы, я пытался подлизаться к одному из самых строгих преподавателей. За это, к слову, он ненавидел меня ещё сильнее и при любом удобном случае отчитывал меня. После одной из таких рацей, он упал с лестницы, прокричав: «Будьте прокляты, Пётр Верховенский!». А я что? А я с блаженной улыбкой и слегка пританцовывая пошёл в класс, даже на секунду поверив в карму, судьбу да прочую чушь.       — Скажу Вам прямо, — со всей серьёзностью начал, положив руку на сердце. Интересно, а оно у меня есть? — Я перед законом чист. И вообще, честный гражданин!       Александра скрыла свою улыбку веером. Какая-то странная привычка. Сначало умиляет, а скоро начинает раздражать по непонятной причине. Может, так всегда, когда привыкаешь к чужим особенностям?       — И опять Вы паясничаете, — мелодраматично вздохнув, Морозова захлопнула веер. — А я уже подумала, что у нас начался завязываться серьёзный диалог... — А Вы бы хотели, чтобы мы говорили серьезно? — я наклонился к лицу Морозовой. Неприлично близко, из-за чего можно было разглядеть едва видные веснушки, которые обычно трудно заметить.       Александра напоминает мне мотылька, который вечно путает огонь со светом и упорно летит на него, даже несмотря на то, что пылают крылья.       Откуда такие сравнения?       Сам не знаю.       — Хотелось, — Александра Викторовна делает шаг назад, возвращая допустимое расстояние, пока белоснежные скулы окрашивает пудра румянца. — Я уверена, что с Вами можно поговорить о чём-то существенном. Может, наконец, стоит пересмотреть наш стиль общения? — она вновь внимательно взглянула на меня. Наши разговоры я бы даже не назвал общением, ибо состояли по большей части из колких фраз и сарказма.       Помню, когда я сюда вместе со Ставрогиным ехал, он обмолвился, что один раз удалось увидеть бабочку, которая запуталась в паучьих сетях.       Кажется, теперь я тоже это увидел.