---

Стены Руин одинаково ледяные и удушающие. Костёр едва-едва горит из-за сырости, вокруг темно, почти непроглядно темно. Хочется есть, но провизии не хватает даже на оставшихся двоих греющихся у слабого пламени недо-героев. В воздухе подозрительно сильно пахнет кровью, хотя их верные боевые товарищи пали несколько комнат назад. Хочется надеяться, что это не больше, чем игры измученного разума. Сквозь запачканную маску Сарменти глядит вбок, окидывая взором мрачную комнату и своего компаньона. Балдуин молчит, разглядывая свой сломанный меч, в котором бледно отражается пламя. Молчат они оба; руки даже до лютни не тянутся, не в силах перебирать струны израненными усталыми пальцами и в страхе пробудить ужасающую мелодию. Не хочется даже смеяться – сейчас совсем не до этого. Как же хочется есть. Невыносимо голодно. — Слушай, Балдуин. У нас остались ещё бинты? Прокажённый дёргается от звука собственного имени, да и просто от неожиданного шума. Значит, совсем утомился. Переворошив полупустой рюкзак, он вытягивает оттуда белую шершавую ткань и вопросительно смотрит на Сарменти. Глаза Балдуина не перекрыты маской: он не боится снимать её перед Шутом, а никого кроме него здесь и нет. — Да. У тебя что-то болит? Если ты ранен, мог бы и сказать. Мужчина уже было протянул руки к Сарменти, собираясь помочь с перевязкой, но ловкие ручонки перехватывают бинты и прижимают их к телу. — Я голоден. Шут оттягивает маску, отрывает кусок ткани и– — Даже не вздумай. Это последние, — резкий захват запястий останавливает Сарменти от столь желанного «ужина». Балдуин выглядит не столько злобно, сколько устало и тревожно. Переведя дыхание, он продолжает. — Я не боюсь ни смерти, ни ранений. Но если что-то случится с тобой, то лишние припасы никогда не помешают. Пускай хотя бы ты выйдешь отсюда живым. Теперь голод не кажется такой уж сильной проблемой на фоне возможности последовать на тот свет за павшими соратниками. Да и умереть от истощения уж всяко лучше, чем пасть от рук мерзких сектантов. Или от паучьих укусов – перед глазами всплывает образ мёртвой, захлебнувшейся в собственной отравленной слюне Весталки, ещё недавно бившейся в конвульсиях на каменном полу. Или от стрелы арбалета, запущенной прямо в цель, в самое сердце – от такой не ускользнуть даже самой шустрой Воровке. В подземельях гибель вечно ходит за пока ещё живыми попятам, беспрестанно норовя забрать их в свои бездонные объятия, и никогда не знаешь, где именно она тебя настигнет. Из чёрной пучины дум вырывает вес ладони на плече и обеспокоенный взгляд, проникающий в самое нутро. Ни слова не говоря, Сарменти прижимается ближе к Балдуину и всем телом опирается о него. И Руины уже не кажутся такими холодными, когда вокруг него оборачиваются сильные руки. Тишина не душит, а костёр будто светит ярче и немного греет, но в воздухе всё ещё висит стойкий запах крови. — Мы выберемся отсюда вместе. Ясно? И не вздумайте рисковать собой ради жалкого шута, «Ваше Величество». Ответа не следует, только беззвучный смешок на выдохе. — Ясно. Ты спи, а я посторожу. Отдохни хотя бы немного. И вот опять Балдуин за своё. Делать нечего, его не переубедить – даже смертельная усталость не сделает его менее упрямым. Сарменти не выбирается из объятий Прокажённого, а только укладывает голову ему на колени и прикрывает глаза, так маски и не сняв. Шуту не столько некомфортно снимать её перед кем-то, сколько быть без неё самому. Через дрёму он чувствует, как его нежно поглаживают по макушке сквозь шутовской колпак.       *** Костёр давно потух. Время суток в закрытой со всех сторон комнате определить невозможно, но это неважно: монстры прямиком из преисподней кровожадны что днём, что ночью. А двоим несчастным дóлжно продолжать прокладывать путь через заброшенные, затхлые катакомбы. Ночь прошла на удивление спокойно: всё благодаря неусыпной страже в лице Балдуина, который, сворачивая временный лагерь, заметно мешкает в движениях. Сарменти волнуется, как бы он не уснул на ходу; мужчина и так не в лучшей форме, а ещё и глаз не смыкал. В любом случае, беззащитным он не останется – в конце концов, он не один, и его преданный шут не даст его в обиду, даже если тот будет совсем не в состоянии сражаться. Для Сарменти в целом ново желание постоять за кого-то, кроме себя. И то при дворе он не мог себе позволить хотя бы этого, поскольку в том попросту не было никакого смысла… До определённого момента, конечно же. Зловещий мотив искрится где-то на подкорке от одного лишь беглого воспоминания. Шут отлично знает, как орудовать серпом и кинжалом так, чтобы никто и близко к нему не подобрался вновь, особенно с его-то увёртливостью и горьким опытом. Но вот когда дело дошло до защиты чужой шкуры… В его жизни доселе не было человека достаточно дорогого, близкого и постоянного, кого-то, за кого хочется вступиться сильнее, чем за себя самого. Посему большее, что он мог себе позволить, это сыграть пару баллад да умиротворяющих аккордов, вдохновляющих его новых союзников. Что ж, появление такого человека не заставило себя долго ждать. Именно он аккуратно держит его за плечо, напоминая, что пора выдвигаться и надеяться, что хотя бы сейчас всё пройдёт хорошо. Бросать экспедицию уже не имеет смысла: они прошли слишком большое расстояние, чтобы просто развернуться и уйти. Наследник им этого не простит, особенно смерти других двоих героев. Факел разгорается, даря ощущение безопасности, и Сарменти, предварительно внимательно осмотрев коридор, чуть ли не на цыпочках вышагивает из комнаты вслед за Балдуином, ведущим их в неизвестность. Он выглядывает в окно: за ним разгорается туманный рассвет, лучи солнца ласкают воды бухты, но избегают мрачного поместья на вершине холма, в которое им ещё только предстоит отправиться. Не очень-то и хочется, честно говоря, но кто их спрашивал? Каменные стены изрисованы какими-то демоническими текстами на неизвестных языках: переплетения символов, которым так поклоняются гнусные сектанты, не могут не напрягать и отторгать. Наверняка если попробовать их прочитать, то из ниоткуда материализуется очередное прóклятое существо. А о том, что именно использовалось в качестве краски, даже думать не хочется. Вокруг так же тихо, как и в комнате их ночлега; разве что гул шагов и лёгкий звон колокольчиков разбавляют могилу. Они оба никак не могут научиться передвигаться бесшумнее: Балдуин слишком громоздкий, а Сарменти вечно щеголяет в своём ободранном и при том очень шумном наряде, из-за которого его слышно за сотню вёрст от Гамлета. В самом конце коридора двое героев замечают мешочек: может, припасы? И, конечно же, Сарменти, задорно хихикая, первым легонько бежит посмотреть, что же преподнесла им судьба в этот раз. А преподнесла она… — …Ничего. Резко переменившись в настроении, Шут всхлипывает, чуть не плача, и оставляет сумку в покое. А есть всё ещё хочется. Может, мешок этот и пожевать? Немного поразмыслив, Сарменти делает вывод, что грязной и пыльной тканью он не то, что не наестся, а только подавится. Поэтому, театрально топнув ножкой в обиде, не удержавшись, возвращается к Балдуину и через маску строит ему щенячьи глазки, которые всё равно ни к чему не приведут. Жалость его не накормит. Всё-таки надо было тогда взять четвёртый набор пайков на команду. Свыкнуться можно со многим, это становится особенно ясно на личном опыте. Ещё с детства Сарменти привык к постоянно колющему от отсутствия пищи желудку и отчаянным поискам хоть какого-нибудь пропитания. Забыть чувство искреннего, но такого ничтожного счастья от кусочка еды в горле, невозможно. Во дворце ему приходилось ненамного проще: всё же доедать крошки с пышного обеденного стола, что тем не менее опустошался в два счёта прожорливыми обитателями того треклятого места, не очень сытное занятие – выражение странное, но лучше и не скажешь. Так что жить без единой крошки в животе для Шута это нечто совершенно естественное. Но легче от этого не становится ни капли. Всё равно хочется есть. Жажда добыть пищу в любой момент может заменить всё остальное: силу воли, контроль над собой и человечность. И Сарменти чертовски близок к этому сейчас. Чуть пошатываясь от истощения, Шут приоткрывает тяжёлую скрипучую дверь в следующий зал. Оценив обстановку и убедившись, что комната пуста, он проходит внутрь, и Балдуин следует за ним, выступая вперёд. Итак, герои обнаруживают себя в пыльной библиотеке, обставленной книжными полками и заваленной томами и свитками неясного содержания; наверняка что-то про оккультизм. Это предположение подтверждается загадочными светящимися артефактами и каменными статуэтками. Сарменти думает о том, что неплохой идеей будет зажевать пару листков – всё равно это никто уже не читает… наверное. Кто ж знает местных сектантов, вдруг они заядлые книжные черви? Приглядываясь к наиболее сочно выглядящей бумаге, он совершенно забывается в своём голоде, но крепко сжавшая его руку ладонь возвращает Шута в реальность. — Не вздумай. Тебе станет ещё хуже – бумага царапает внутренности, как её ни разжуй. Держись, друг мой. Балдуин слишком хорошо читает его мысли; настолько, что временами это немного пугает. Иногда это даже играет на руку, потому что не всё можно выразить словами, да и не всегда хочется, но бывают и случаи, когда…не хотелось, чтобы в голову лезли другие люди. Но, если так подумать, Прокажённый ему не очень-то и другой человек. — Обломал... Ладно уж, постараюсь ещё потерпеть, но тогда пообещай мне, что когда мы выберемся отсюда, ты устроишь мне настоящий пир на весь мир! — В нашей ситуации трудно что-либо загадывать наперёд... Но я обещаю. В груди теплеет, когда Балдуин сжимает его костлявую ладонь. От такого простого разговора и ещё более лёгкого действия вновь рождается стремление всё-таки справиться с этим заданием. Хочется выжить, как никогда. Просто чтобы провести ещё пускай даже день с этим человеком, и чтобы это успокаивающее, приятное чувство не покидало его. Но дабы всё это наконец закончилось, нужно идти дальше. Достав карту и карандаш из рюкзака, Сарменти отмечает ещё одну комнату как пройденную. И тут его озаряет: — Осталось исследовать всего один зал, и можно возвращаться… Мы почти справились! С из ниоткуда взявшимися силами Шут вприпрыжку подбегает к одному из выходов и, усмехаясь, радостно всплёскивает руками. Этот выброс энергии ему ещё аукнется, но это доходит до него слишком поздно. Устало, но тем не менее очарованно, Балдуин вздыхает и неторопливо следует за ним и отворяет подгнившую деревянную дверь. Коридоры в руинах мало чем друг от друга отличаются, разве что степенью царящих в них разрухи и беспорядка. Без карты заплутать в них (как и в остальных точках интереса, в которых герои оказываются по злой воле судьбы) можно в два счёта. Но иногда удаётся найти что-нибудь интересное… или наткнуться на кого-нибудь опасного. Например, как сейчас. Стоит мужчинам переступить за порог, как на них тут же набрасывается с диким, будто звериным рыком орава сектантов. Если бы Сарменти не был до чёртиков перепуган, то пошутил бы, что вот, мол, они – регулярные посетители библиотеки, за книжками пришли, но из его уст вырывается лишь пронзительный визг. Во вражеском строю нет ничего необычного: стандартная группа из двух Дебоширов и парочки Прислужниц. Но, пользуясь успешностью засады, они мигом начинают давить ошарашенных героев. Женщины, разодетые в чёрные тряпки, насылают на них проклятия, своей жуткой силой задувающие факел, и Сарменти, делая попытку дать отпор, достаёт свой верный серп, резким движением надрезает одной из них обнажённую кожу, и та вскрикивает от хлынувшей волною крови. Тут же на защиту дам кидаются Дебоширы и заточенными стальными когтями ранят Балдуина, пронзая его изуродованную лепрой плоть, скрытую бинтами. Но они не знают, что тот давно не чувствует боли. Никакая рана не помешает ему поднять свой громадный меч и острым лезвием располовинить обоих мужчин, чьи останки разлетаются по полу и колоннам. Изрёкши одну из своих поэтичных фраз, Прокажённый заносит своё оружие обратно на плечо и устремляет почти невидящий взгляд вперёд; лица сектанток скрыты черепами, но они даже не содрогнулись от увиденного, и всё так же уверенно стоят, подняв свои посохи. Похоже, что чёрная магия и правда высасывает из людей всю душу и человечность. Сарменти начинает входить во вкус, очухавшись от неожиданного нападения. Он вынимает свой кинжал, из его горла вырывается бешеный смешок, стремительно он бросается на Прислужницу с окровавленным телом, заносит острие прямо к её горлу и— Оступается. А затем из подпространства лёгким движением посоха вылетает щупальце, склизкое и огромное, и с безумной силой отталкивает Шута прямо на дверь. Звук хруста не слышен за волной поражающего голода, головокружения и шума в голове. Круговерть звуков долбит и трещит, гремит безустанно в черепной коробке, и это сводит с ума. Подняться не получается. Кажется, его зовут по имени, но это не точно; может, ему только кажется. И тут сквозь нескончаемую какофонию прорезается второй хтонический вопль и, стоит Сарменти открыть глаза, как его притягивает обратно, и он обессиленно падает лицом на холодный каменный пол, залитый кровью и внутренностями Дебоширов. Может, стоит немного приподнять край маски и слизнуть капельку-другую? Ох, теперь его точно зовут. Что ж, это не так важно. Хочется лишь чтобы музыка замолчала. Перестала, остановилась, утихла навсегда, и он даже не может выплеснуть её в своём жалком, беспомощном состоянии, когда его уже не держат и так худощавые ноги. Не способен подняться, сыграть дикий рифф, оглушающий каждого на своём пути и резать, бить, колоть, ломать, крушить без остановки, заменить шум в голове сочным грохотом костей под руками. Просто чтобы всё это наконец закончилось. Дёргаными движениями он подносит дрожащие руки к макушке и сжимает её до боли, царапает колпак и из последних сил сжимается. Беззвучные мольбы о помощи не приносят никакой пользы. Так хочется распробовать дебоширье мясо. Может, ему понравится человечина. Эта идея кажется ему до ужаса смешной. Во тьме делириума багровым светом сияет что-то очень знакомое, и оттого пугающее. Затем цвет смешивается со тьмой в хаотичном танце, вертится, кружится, истошно кричит до тошноты, но выблёвывать-то и нечего. В желудке пусто. Остались только внутренние органы. Наверное, стоит попробовать избавиться от них; вдруг станет легче? Взгляд проясняется, но гул в ушах не перестаёт дребезжать. С пола он видит, как одну из Прислужниц располовинивает огромным лезвиям. Свет, как же хорошо. До одури хорошо. Как забавно кишки отлетели в стенку, на сосиски похожи. Глупое сравнение вызывает смешок. А затем ещё один. Остановиться уже не получается, и, медленно поднимаясь на ноги, Сарменти заходится диким хохотом. Кровавая вонь заводит, радует взгляд и раззадоривает. Схватив кинжал, Шут с новыми силами набрасывается на оставшуюся Сектантку, и та, с криком отшатнувшись от сумасшедшего, не успевает увернуться, её горло пронзает острие ножа, тут же обрывая её вопль. Фонтаном брызжет алая густая жидкость, разлетается, заливает грязно-белую маску. А почему бы всё-таки не попробовать, м? Мёртвое тело с грохотом падает на пол под весом Сарменти. Яростными движениями он срывает с лица запачканную ткань и вгрызается в стынущую плоть. Терзает, слизывает кровь и пожирает внутренности, пробивает кожу зубами и сосёт всё, что есть в ней. Добравшись до самых костей, он, как дикое животное, обгладывает и их, разрывает скелет на части и жуёт мягкие обесформленные ткани, голодно причмокивая. Уже голыми руками он вырывает женщине сердце и всего в пару укусов раздирает и его. Багровый сок струится по губам, но его ничего не волнует. Он насыщается и смеётся, смеётся, смеётся. Нажравшись вдоволь, Шут медленно оборачивается и понимает, что той девки ему не хватило, уж слишком она тощая была. Остался кое-кто посолиднее. Гортанно хихикая, он ползёт на четвереньках, потихоньку встаёт и идёт к следующей цели уверенно, запугивая свою жертву, постепенно загоняет её в угол… Но его отталкивают. Смешно. Пища теперь сопротивляться начала? Немыслимо! Сарменти заливается бешеным хохотом от такой ерунды, от такой бредятины, хватается за живот и совсем забывается в своём бреду. На него смотрят дико испуганными, съедобными глазами.