Часть 1

Хотч пытается открыть глаза. Во всем его теле - слабость, которой он не чувствовал даже после ранений на арене: она не даёт ему шевелить пальцами. До него как через толщу воды доносится писк приборов, к которым он, вероятно, подключен, и яркий свет больничных ламп пробивается сквозь закрытые веки. Он пытается слушать - но шум в ушах слишком сильный, хотя и удается различить, что рядом с ним кто-то шмыгает носом, и это конечно же... "Сторция", - проносится в мыслях. Действительно, кто ещё обладает такими знаниями в медицине, чтобы присматривать за только что перенесшим операцию гладиатором? Хотч хочет подать знак, что он здесь, он жив, он очнулся, но сознание ускользает, и вскоре все погружается во тьму. Когда он снова приходит в себя, свет явно приглушен, а приборы пищат громче. Хотч пробует снова - глаза открываются еле-еле, и он выхватывает взглядом пустое пространство. Наверное, сейчас ночь, а Сторция, как всегда, просидела рядом несколько десятков часов, но даже ей, упрямой, нужен отдых. Хотч смотрит на темное пятно на столике рядом: зрение ещё не может сфокусироваться, и он гадает, что это такое. Пульт? Датапад? Рассуждать бессмысленно, так что он собирается с силами и садится, отчего в глазах чернеет и плывет, а приборы выдают нестройный писк, отзываясь на его состояние. Когда зрение проясняется, он смотрит на... металл? Смотрит и не понимает, откуда он здесь и почему на месте... Его прошибает холодный пот. Неужели?.. Мужчина медленно, неверяще скользит взглядом выше, к левому плечу, и... Его рука заменена на протез. Сердце пропускает удар, а затем начинает биться с удвоенной силой. В горле стоит ком. Нет, нет, нет, нет! Как же так... Почему? Хотч не хочет в это верить, не хочет признавать такую реальность. Ему больно!.. А ещё ему страшно. Страшно оттого, что он не чувствует левую руку и не может ей повешевелить. Этот страх буквально сковывает все остальные мышцы, и Хотч не двигается: он может лишь смотреть на искусно выполненный протез, который теперь будет с ним всю жизнь. Хотч задыхается: то ли от эмоций, то ли от паралича дыхательных мышц - возможно, какие-то из систем ещё не восстановились до конца. Он скребёт пальцами по кровати, отчаянно пытается зацепиться взглядом за что-то, что может ему помочь, и хватается за горло левой рукой. Пальцы - даром что остались свои - ледяные, но этот холод внезапно даёт дышать. Он лихорадочно хватает воздух и хрипит. В глазах проясняется. Когда дыхание восстанавливается, он ещё несколько минут смотрит в никуда, стараясь успокоиться и сдержать эмоции: после такого к шуму в ушах добавляется слишком громкий писк приборов, который по ощущениям пробирается даже в мозг. Хочется их отключить, но Хотч знает, что запись, которую они ведут, отражает все его состояние, и Сторция явно не будет рада их отсутствию. Он встаёт: ноги дрожат и так и норовят подогнуться, но он дёргается к стене и облокачивается на нее. Медленно идёт к тонированному окну - оно довольно большое, выходящее на тренировочную площадку, но сейчас за ним темно, а в свете ламп оно ещё и работает как зеркало. Хотч случайно бросает в него взгляд... ... и неверяще ощупывает левую половину лица. Под пальцами - металл, такой же, как и на руке. Хотч в ужасе пятится назад, но его ноги заплетаются, и он падает, переворачивая стол. Рефлексы, несмотря на плохое состояние, работают, и он ловит то, что падает с него, и вертит в руках: это кусок черного металла с голубой полосой. Кажется, это маска? Чтобы... Чтобы скрыть этот уродливый протез на лице? У мужчины кружится голова - от падения или осознания, он не знает - но вдруг на него нападает такая ярость, что он пытается сломать маску: та, конечно, слишком прочная даже для Граута и не поддается, лишь оставляет после себя боль в ладони, - тогда он швыряет ее в стену. Она ударяется с глухим звуком и теперь лежит перед ним. Хотч отводит глаза, в которых быстро копится влага: он стискивает зубы, стирает слезы, но рыдания все равно прорываются сквозь. Он захлёбывается слезами, кашляет, снова давится, но не может остановить эту истерику. Приступ настолько силен, что иногда он даже не успевает дышать. Он ложится на теплый пол и сжимается: подтягивает колени к груди, одной рукой обнимает себя поперек живота, а второй с силой вцепляется в волосы и тянет. Захлёбывается, кашляет, не дышит - и так по кругу. Сколько времени проходит? Десять минут? Тридцать? Час? К нему никто не приходит, и он не знает, хорошо это или плохо, но когда слез не остаётся, мужчина с трудом разгибается, встаёт и пинает маску так, будто она источник всех его бед. Та катится по гладкой плитке и бьётся об угол, к сожалению, все ещё целая. Эта целостность оскорбляет напоминанием, что он сам теперь едва ли человек и едва ли целый. Хотч чувствует смертельную усталость, и еле добирается до кровати: упав на нее, он закрывает глаза и засыпает. Ему снится задание и боль в каждой клетке тела. Куски разрозненных воспоминаний не дают сложить целостную картину произошедшего, но отлично заставляют проживать это всё снова. Широко раскрыв глаза, гладиатор резко садится, снова ощущая головокружение, и вскоре понимает, где находится: задание позади, и все последствия тоже. Сейчас ничего не сделаешь - части тела ещё не научились отращивать, и Хотч снова на грани истерики. Судя по обстановке за окном, проспал он не больше часа. Он сгибается, опираясь локтями на колени, и думает. Почему он? Почему именно в самый важный момент эти патриции устроили скандал? Почему он не успел? Почему он не подумал о своей безопасности? Он мог бы быть мертв, если бы зацепило сильнее. "Разве это не было бы лучше?" - вдруг проскальзывает мысль. Хотч хочет ужаснуться, но эмоций уже не остаётся. Малодушно он думает, что это действительно было бы лучше: раз - и он бы не чувствовал так много боли. Раз - и он бы не страдал. Раз - и он был бы свободен. Одно мгновение... Но он жив. Зачем его спасли? Зачем Гарс вынес его на своих плечах? Зачем Граут прикрывал такой опасный маневр? Зачем Сторция не спала и латала его? Зачем они рисковали собой, если сейчас он вот такой? Наполовину робот... Хотч с отвращением смотрит на протез. Хочется оторвать его с такой же силой, с которой он швырнул маску. Держит лишь то, что так будет гораздо больнее: наверняка тот уже успел срастись с мышцами и костями. Зачем ему такая жизнь? Он никогда не хотел быть железкой! Его разуму, погрязшему в ужасе, отчаянии и злости, кажется, что металл обладает волей, и, к сожалению, она сейчас гораздо сильнее его собственной. Ему кажется, что металл расползается по всему его телу, захватывает в плен, подчиняет. Хотч не знает, что ему делать. Он не знает, сможет ли хоть когда-то быть прежним. Хотч до и Хотч после - два разных человека. Он падает на кровать и стонет, и стон этот превращается в крик, разносящийся по всему медицинскому отсеку. Сорвав голос, он наконец замолкает и долго смотрит в потолок, практически не моргая. Видимо, он всё-таки засыпает, а когда просыпается, слышит Сторцию: - Показатели стабильные, но все ещё плохие, - ее голос уставший и бесцветный. В памяти всплывают все моменты, когда он так же, как и сейчас, лежал в медицинском отсеке под пристальным вниманием гладиатрикс, шутил и улыбался - тому Хотчу все было нипочём. Нынешний Хотч не может ничего: ни шутить, ни радоваться звуку ее голоса, ни улыбаться. Нынешний Хотч не годен ни на что. Нынешнего Хотча следует выкинуть на свалку и забыть. От собственной слабости из уголка глаза скатывается слеза и исчезает, скользнув вбок и оставив за собой влажный след. Сторция это, конечно, замечает и замирает: она никогда не была хороша в проявлении эмоций и в словах поддержки. Хотч это знает - и не требует ничего. Ему вообще нет дела до этого, он просто хочет... Ничего не хочет. Он даже не хочет двигаться, открывать глаза и разговаривать. Зачем это все калеке, у которого теперь полтела заменены на запчасти? Он слышит, как Сторция судорожно вдыхает и сжимает его руку. Кажется, плачет. Хотч не хочет, чтобы это было из-за него, и почти плачет тоже: он бесполезный. - Все будет хорошо, Хотч, - шепчет гладиатрикс, - ты выживешь. "А хочу ли я этого?" - бьётся в голове надоедливая мысль. - Я даю тебе лекарства, чтобы ты больше спал и восстанавливался, но они могут вызвать галлюцинации. Хотч не отвечает: он вообще лежит безвольной куклой. Сознание снова уплывает. В этот раз он спит без сновидений, и просыпается под вечер: за окном закат. Он заторможено скользит взглядом по нему, а затем смотрит перед собой - в потолок. Если бы он мог, ушел бы прямо сейчас куда глаза глядят, но он все ещё раб и ему нужно вернуться в строй, к сожалению. Очень много в его жизни стало "к сожалению". Может быть, стоит дождаться первого боя на арене и не сопротивляться? Это наложит пятно на репутацию лудуса Флавиев, хотя идея хороша - кто подумает, что это было намеренно? Он смотрит на стол: там снова лежит маска, наверное подобранная Сторцией. Его окатывает стыд за свое поведение: перевернул стол, отпинал маску, а гладиатрикс пришлось увидеть последствия его срыва. Хотч поднимает руку и аккуратно проводит кончиками пальцев по протезу на лице: он отвратительно холодный. Его левый глаз иногда не моргает, залипая в одном положении, и это тоже не приносит радости. Его спина болит от постоянного лежания, и мужчина садится на кровати, спуская ноги на пол. Им тепло: наверное единственным из всего тела, и Хотч с удивлением замечает, что его бьёт мелкая дрожь. Он стягивает одеяло, заворачивается в него и долго сидит, сверля взглядом маску на столе. В конце концов, непослушными пальцами он цепляет ее и вертит в руках, а затем подходит к окну - там как раз стемнело и хорошо видно отражение. Будто в трансе он прикладывает маску к лицу, и она идеально подходит по размеру: закрепив ее, Хотч бессильно отпускает руку и она висит плетью около тела. Отражение смотрит на него ледяной голубой прорезью на месте глаза, и маска эта выглядит настолько чужеродно; она делает его роботом и разбивает лицо на две половины. Из уцелевшего глаза вниз скользит слеза: срываясь с подбородка, она разбивается о плитку мельчайшими каплями. Хотч разбивается тоже. Вот и всё. Такова его реальность. Он робот. Он возвращается в кровать. В груди - опустошение.