Безымянный отщепенец

Мне придется начать несколько издалека, а именно с некоторых подробностей о жизни семьи, если её, конечно, можно так обозвать. Частенько я без всяких угрызений совести пользуюсь дарами своей памяти, чем люблю вводить в заблуждение неугодных мне людей, а таких, пусть любой поверит мне на слово, очень много. Мои воспоминания, самое ужасное и самое прекрасное, я вынужден отдать всё. Моя исключительная память теперь играет против меня. Любой неблагоразумный человек сможет сделать с ней всё, что захочет, но зачем они нужны, мои воспоминания? Впрочем, у меня уже вошло в привычку не замечать людей неблагоразумных также, как и они привыкли прятаться от реалий под панцирем своего мнимого благоразумия. Не зря речь пошла о неблагоразумии, ведь многие из людей заявят, что неугодные чаще предстают соперниками или врагами, мало того, ещё и более благоразумными, чем сами люди, твердящие об этом. А я отвечу, опираясь на некоторый опыт жизни моей, считаю совершенно верным то, что друга своего надо держать поблизости , а врага ещё ближе. Сейчас, когда моё бытие подходит к лаконичному концу, я понимаю, ошибки существования моего зачастую происходили лишь из-за присущей мне с малых лет гордости. Стены кабинета давят на меня, ещё минута, как круглые стены понемногу сожмутся, диаметр свободного пространства уменьшится, стены башни будто желают поймать меня в капкан, переломать все ребра и оставить лишь безжизненный мешок крови, костей, мышц и прочих природных достоинств, но они не смогут, ведь их хозяин здесь. Голубые проницательные глаза пристально наблюдали за мной. Голубая вязкая жидкость в чаше, словно глаза человека, душой и телом, владеющего мной. Я прислонил свои пальцы к старому сосуду с жидкостью, медленно опустил голову и закрыл глаза, тело окутала слабость, мне кажется удалось окунулся в своё собственное «Я». До конца истории ещё слишком далеко, но я поведаю о ряде будто совершенно обычных, по моему мнению, событий, для промышленного городка Коукворд. Остается только помнить, что история, видимо, никогда не кончится. 1968 год, г. Коукворд, пересечение улиц Паучьего тупика и Коукворд стрит, главная улица города. Вы представляете себе олицетворение слова «бедность» в полном её проявлении? Нет, дорогой смотритель, речь пойдет не о работнике, получавшем до смехотворности низкую заработную плату, который не может позволить себе новый автомобиль «Ford motor company». Не о мелком чиновнике из столицы, который никогда не сможет одеться как богатый джентельмен из центра Лондона. Я вам покажу не молодого человека, который полон амбиций чтобы покинуть родительскую ферму и жить в угоду своего пока что раскрывающегося гедонизма, словно лепестки белых нарциссов в мае. Мы затронем бедность такую, которая омерзительна, та, которая ужасна до карикатурности. В таком положении нет никакой романтики, она унизительна и грустна. Она вынуждает вас изолироваться от всех, прятаться в темных переулках, сторонясь людных улиц, по которым надменно прогуливаются леди, выгуливающие своих дряхлых собачонок, размером с мячи для гольфа. Также в большом изобилии, конечно, джентельмены, что о них сказать? Все как один, с высоко поднятым носом прогуливаются, жадно оценивая каждого, кто явно одет дешевле них, а также, тех, кто хоть на цент выглядит лучше. Вот и сегодня, в самом лучшем районе городка Коукворд, по бульварам растеклась толпа рабочих городской администрации, она условно считалась лучшим местом работы, а также центром захудалого по окраинам городка, в администрацию сливались все деньги, так упорно зарабатываемые на заводах в отдаленных районах. Сейчас, в обеденное время, люди, которые пробились в верхушку общества или же просто родились в нужной семье (что встречалось куда чаще), выходили группами и по одиночке на свой узаконенный отдых. За всем этим парадом лицемерия и зажиточности наблюдал мальчик, по виду совсем уж чахлый, трудно было сказать, сколько ему на самом деле лет. Смотря на низкий рост и хрупкое телосложение хотелось конечно сказать, что ему не больше восьми. Но видя скорчившееся тело, которое представляло собой нескладный сбор костей, обтянутых бледной, желтоватой кожей, разглядывая лицо, не только болезненно бледное и осунувшееся, но и с мрачным, измученным выражением лица, всё это больше наводило на мысль, что за ходьбой богатых людей наблюдал совсем уж на закате своих лет старикашка. Паренек находится в закоулке, следит за прохожими, из улицы в улицу, из закоулка в закоулок. Цель была проста, девочка, рыжеволосая девочка, фамилии которой парню было не суждено узнать, он каждый день приходил сюда, чтобы увидеть её вновь, жадно ища возможности проследить за ней, не имея никого стыда, чтобы узнать где живет подобие ангела, но совесть брала верх, а может и не совесть, а трусость, он каждый будний день провожал девочку, которая сама о том и не подозревала до конца главной улицы. Усладой было то, что с рыжеволосой девочкой шла её сестра, нет, она совсем не интересовала мальчика, но наличие собеседника для рыжеволосой означало то, что она не будет молчать. Так он услышал впервые её имя. Лили. Она звонко смеялась, подшучивала над своей сестрой, которую ласково называла «Тунья», вероятно сокращенное от имени Петунья. Две сестры, два цветка, только один цветок лилии распустился и олицетворял собой нежность и радость, младшая сестра была очаровательна. Цветок петунии же конечно не был уродлив, но совсем ни на что не годился рядом с цветущей лилией, старшая сестра была блондинкой, она была долговяза, с неприлично длинной шеей, она бранилась на свою сестру, которая в порыве счастья, бежала по улице, как летящий лепесток прекрасного цветка, поддерживаемый ветром. — Лили! Мама много раз тебе говорила не бегать по улицам. Если ты врежешься во что-то или ещё хуже, тебя может сбить велосипед или автомобиль! Что далеко не будет для меня неожиданностью, ведь ты полная растяпа! Как можно быть такой легкомысленной, идиотка! — Провопила старшая сестра своим противно высоким голоском, пытаясь догнать свою сестру. — Ну что ты, Тунья! Ничего же не случилось. — Резво отозвалась Лили, остановившись и оглянувшись на запыхавшуюся сестру, которая наконец-то стояла рядом с ней. Девочки уже прошли довольно далеко от школы и теперь рядом с ними не было одноклассников, которые желали пройтись до домов вместе, не желая терять ни минуты разговора о несправедливых учителях или новых песнях группы «The Beatles». Теперь мальчику ничего не стоило крадясь подслушивать их разговор, конечно, ни с одной из девочек знаком он не был, но лишь по небольшим моментам их разговора он мог понять, что нет никого лучше Лили и как ему противна девочка Петунья, которая по виду была старше не более, чем на три года. После пары минут они дошли до конца главной улицы, теперь все закоулки, которые были не видны под тенями зданий сливались в одну улочку, которая проводила их уже к более бедным домам, но до сих пор вполне комфортабельным. Здесь то и отмечен условный конец для слежки. Выходить из своего убежища парнишке стыдно, а цветок терять слишком тяжело, ведь для мальчика, казалось, что уже нет ничего роднее этих лепестков огненной лилии. Две девочки прошли в паре метров от него, проходя на следующую улицу. Мальчик замер. Один из самых сложных выборов в его жизни. — Пойти за ней? Осмелиться ли мне показаться кому-то? Или остаться здесь, дотерпеть до следующего понедельника, дождаться конца занятий и проследовать за ней сколько смогу, пока буду не виден… — Он взглянул на отдаляющийся силуэт девочки, посмотрел на её словно шелковые темно-рыжие волосы, которые красиво покачивались при малейшем дуновении ветра. — Нет, определено, я должен пойти за ней… Просто пойти, — мальчик уже было шагнул вперед, но оступился на полушаге к выходу из закоулка. — Пойти и опозориться? Девочки ушли, мальчик остался незамеченным, глядя им вслед он прокручивал в своей голове их разговоры, с наслаждением вспоминая голос Лили. На его мрачном лице показалась едва отличимая улыбка. Казалось, что душа его расцветает, но лицо совсем забыло какого это, а может и не знало вовсе. Окрыленный мальчик оглянулся, посмотрев на свой силуэт в луже чего-то напоминающего смесь воды и бензина. Улыбка его спала, лицо снова приобрело окрас печальный и даже жалкий, но желающих его пожалеть и приласкать не было. — Я не больше чем трус. Мой статус - это гнетущее проклятие, которое подавляет благородные стремления. Но может это и к лучшему, она никогда не заговорит с таким как я. Да и кто они такие… Я - волшебник! Во мне течет кровь благородного рода Принц. Даже в таком положении я лучше. Мальчик пошел уже по опустевшей улице, ступая по лужам в своих разваливающихся ботинках. — Разве она сможет понять, какого это, носить одежду, которая даже не принадлежит тебе. Старая материнская блузка, с оборкой, это даже звучит смешно, что уж тут говорить о виде. И это я вынужден носить до полной ветхости… Такое чувство, что мне передается всё, что как можно сильнее напоминает женское, это невыносимо. — Проговаривал он всё это с оскалом в зубах и с неподдельной ненавистью. Выглядел паренек и вправду несуразно, такой наряд лишал обладателя хоть какой-нибудь доли самоуважения. Его штаны были уж слишком короткие, они скорее напоминали бриджи, которые были поношены несколькими поколениями, много раз зашитые, причем довольно неумело и застиранные до грязно-серого цвета. Весь этот маскарад дополняла большая куртка, которая будто была снята со взрослого мужчины, впрочем, выглядела она не лучше штанов. Забавно, что парень не снимал её, вероятно пытался скрыть рюшки от женской блузки. Паренек дошел до таблички «ПАУЧИЙ ТУПИК». Пройдя ещё немного он дошел до места, которое со скрежетом в зубах был вынужден называть домом. Войдя в родительский дом, который находился в самом неблагополучном районе Коукворда, не только за мостом, но и рядом с полностью отравленной рекой, благодаря ткацкому заводу неподалеку, мальчик весьма благополучно миновал подобие человека разумного, его отца, Тобиас Снейп, явно в нетрезвом состоянии, спал, на холодном полу гостиной. Эта комната занимала собой половину первого этажа, она была темной, напоминала тюремную камеру, а может и комнату в психбольнице, обставлена была потертой старой мебелью, на потолке качалась тусклая лампа, которую нужно было зажигать с помощью свечи. Одна из стен была уставлена сплошь книгами, впрочем, было в этом стеллаже что-то интереснее огромного количества информации, которую мальчик ежедневно поглощал к огромным энтузиазмом. Потайная дверь за полками была проходом к узкой лестнице, ведущей на второй этаж. Мальчик как можно тише попытался раскрыть ветхую дверь, которая вот-вот собиралась сорваться с петель. Неудача. Скрип был услышан матерью. — Северус? Это ты? — Из открытого проема, который вел в мелкую кухню, вышла она, Эйлин Снейп, мать. Представляла она собой костлявую женщину, с густыми бровями и длинным бледным лицом, при взгляде на неё создавалось впечатление, что она очень сварлива, но при всем этом замкнута. Мальчик, а именно Северус, с раздосадованным выражением лица повернулся к матери, с видом пойманного преступника, он едва кивнул, выжидающе посмотрев. Эйлин Снейп, в девичестве Принц, скрестила руки на груди. — Ты не имеешь права уходить вот так из дома ничего не сказав, тебе очень повезло, что сейчас отец спит, иначе тебе бы не поздоровилось. Тебе мало вчерашнего? Мне казалось, что ты умный парень и впредь будешь осторожнее, не будешь наводить отца на грех, но нет! Снова на те же грабли, Северус! Как с тобой бороться? Где ты был!? — Она неожиданно с шёпота перешла на полу крик. Мышцы её лица дергались. — Я гулял. Изв… — Лучше бы не возвращался. Глаза мальчика поднялись на мать, в них заблестели слезы. — Какой ты безмозглый иногда, вроде читаешь-читаешь, должен что-то понимать, но нет! У всех семей порядочные дети, но наш особенный, каждый день что-то не так, то уйдет ни свет ни заря, то отцу нагрубит, а потом жалуется, что получил слишком больно. — Эйлин махнула рукой и упала в ближайшее кресло, закрыв глаза руками. — Не сын, а разочарование сплошное, я всё надеюсь, что из тебя вырастет что-то толковое, ты ведь волшебник, Северус, совсем скоро тебе придет письмо из Хогвартса, всего три года осталось и будет мне покой от тебя! Отправить бы тебя в школу, но куда ты такой поедешь! Мальчик покорно стоял рядом, опустив глаза в пол, старая дверь просто качалась распахнутая, на глазах его с секунды на секунду выступят слезы, но в голове только одно «мужчины не плачут», в горле комок, ноги и руки его дрожат. Грязные, сальные волосы падают ему на лицо, прикрывая крючковатый нос. — Обещаю, завтра я буду дома, никуда не уйду, — мальчик еле как выдавливал голос. — Слышала уже! Сыта по уши твоими обещаниями. — Она заплакала. — Господи! — Взмолилась она. — За что мне это всё, избавь меня, грешную, от мучений! — Мама? Не плачь, я клянусь, что.. —Никогда не клянись, мальчик мой, никогда. Ступай в комнату, пожалуйста, не мучай мать. И мальчик ушел, мать плакала в ладони, несколько пар добрых глаз с деисуса проводили его. 1991 год, Хогвартс, кабинет директора, август. — Она была верующей? — Спросил седобородый мужчина, надевая очки-половинки. Холодное лицо, только что побывавшее в омуте памяти, слегка покраснело от резкой перемены температур, придавая ему вид Санты Клауса в пурпурной эксцентричной мантии. — Она была католичкой, — ответил молодой мужчина в черной мантии, стоявший неподалеку. — Не смотря на своё происхождение? Чистокровные волшебники, как правило, атеисты, — спросил старик, размышляя, и говоря лишь для избежания гнетущей тишины. — Она наплевала на своё происхождение, — мужчина нахмурил густые брови и посмотрел вниз, губы недовольно скривились, показывая желтые неровные зубы, черные сальные волосы скрывали его худое землистое лицо. Крайняя степень раздражения охватывала его тело. — Так значит маггл, твой отец, так ведь? Очень необычно, Северус, когда чистокровная волшебница выбирает маггла, но силы любви сильнее всего на свете, мальчик мой, я думаю, что тебе это известно намного лучше, чем мне, так ведь? Сальноволосый человек побледнел, старик лишь улыбнулся в бороду, его голубые глаза заискрились лукавыми огоньками. Он, директор школы, Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор, великий волшебник, которому уже сотня лет, двигался очень резво, совсем не со старческой неповоротливостью, а наоборот, довольно моложаво похлопал профессора Снейпа по спине и пересек кабинет, усаживаясь за свой стол. — Я свободен на сегодня? — Спросил Северус. — Как там дорогая Виктория? — Дамблдор будто не услышал вопроса подопечного. — С ней всё в порядке, она, вероятно, очень ждет меня после длительного отсутствия, так что, господин директор, если вы позволите то я… — мужчина сделал шаг назад, приближаясь к двери. — Ах, какой вопрос, какой вопрос, мальчик мой. Конечно, иди домой, прости старика за его непроницательность, возвращайся скорее к семье, — лукавые огоньки снова заблестели в голубых глазах, хитрая улыбка пряталась за могучей бородой. Северус слегка опустил голову и вышел быстрыми шагами из кабинета.