Часть 1

— А я думал, ты любишь комаров, — Гию сказал и тут же пожалел об этом, отвернулся, замялся и скомкал в руках больничное одеяло, прежде, чем буркнуть себе под нос: — Родственники должны дружить, — и мельком глянул в её глаза, лишь затем, чтобы потом отвернуться. Эти глаза, бездонные, кажутся спокойными, но он видит, как там, за фиолетовой глубиной разливается жидкими всплесками пламя, готовое его, Гию, сжечь дотла. Он сделал свой ход, и сейчас за это поплатится; улыбка его соперницы на бледном лице становится шире и пальцы тонкие подрагивают в радостном предвкушении. Он снова отчаянно проигрывает ей. Он не знает, как её победить. — Как грубо, Томиока-сан, — и это «сан» у неё особенно высокое и звонкое, подчëркнуто-вежливое, ненавидящее его. — Вы находитесь в больнице, я ваш врач, но вы упорно продолжаете хамить мне и упрямиться, когда настаëт время заниматься лечением, — и всё говорит и говорит, будто накручивает верёвку на шею бедного Гию с каждым словом, не даёт ни секунды на оправдание, на мало-мальски достойную контратаку. — А мне, между прочим, очень обидно, когда вы говорите мне столь грубые вещи. У него ни шанса в этой битве. Гию хмурится, опускает голову и хочет не хочет, а чувствует, как теплеют от стыда щёки — ну зачем сказал, зачем полез, знал же, что проиграет. Голос этот её, невозможный, укоряющий, проникает в самое сознание, мучает своей правотой, полностью обезоруживает. Да и сама Шинобу — невозможная, невыносимая, знающая его ничтожные выпады наперёд, такая красивая, сейчас поразит его окончательно. — Фу, Томиока-сан, — подводит итог и улыбается шире, будто торжествуя ещё не окончательную, но уже очевидную победу. — Давайте сюда вашу руку, я обработаю ранение. Оставила в живых? Пощадила? С чего бы это? Шинобу не из тех, кто откажется от столь сладкого выигрыша, она ничего не оставляет на потом. Гию смотрит на неё украдкой, заглядывает в глаза чужие и не видит, на удивление не видит в них насмешки, только снисхождение, заботу, какую-то тревогу за разоружëнного, проигравшего в очередной раз соперника. Что это — жалость, может, или предложение очередного перемирия, что не продержится и секунды, или просто очередная изощерëнная пытка для него, как для пленного? Кажется безобидным, но ведь сейчас он сам, сам должен протянуть ей руку. Этакое подчинение. Невыносимая девушка. — Чего же вы ждëте, Томиока-сан? — опять переходит в наступление, часто-часто забрасывает мелкими, смертельными пулями, не позволяет оборониться, увернуться, закрыться. Опять побеждает, да с такой унизительной лёгкостью, истощает его без остатка только затем, чтобы вновь оставить в живых. — Мы же с вами не на поле боя в конце-концов, чтобы вы боялись просто дать мне свою руку для банальной медицинской помощи. Я врач, и по кодексу не могу сделать вам ничего плохого. Вы понимаете меня? Притворяется, врёт, и всё мучает, крутится вокруг него и так и сяк, запутывая своими танцующими атаками. Гию секунду молчит в немом, досадном восхищении столь действенным ходом, а потом уходит в молчаливую оборону; не глядя в фиолетовую, бесконечную, непреодолимо манящую глубину её глаз молча кладёт бледную ладонь к ней на колено и отводит взгляд, не желая открывать себя до конца. На, жестокая, мучай, если охота; и что, что он дал руку — завоевать Эдо не значит завоевать Японию. Он не хочет признаваться себе в том, что он уже давно проиграл ей, полностью и безнадёжно. Он уже не хочет у неё выигрывать. Он не знает уже, чего хочет. — Сейчас будет немного щипать, — и, будто недостаточно было едких слов, ещё и перекись льёт нещадно, и не скрывает же даже мимолётных испытывающих взглядов, дескать, давай, зашипи от боли, зажмурься, дай мне повод ещё пошутить. Гию злится на неё за такую подлость, и сам себя винит в том, что начал это сражение на её территории, где у него так мало способов ей насолить. — Вовсе и не больно, — подкидывает одну-единственную колкость, понимая, что сейчас обрëк себя на верную смерть. Жмурится про себя, но, слыша молчание, понимает смятение противника и не может сдержать злорадной усмешки, радуется тому, что смог-таки внести сумятицу в её стройные ряды. Шинобу вдыхает, чтобы что-то сказать; вот и новое поражение близко, оно уж точно не заставит себя долго ждать. Он жмурится уже по-настоящему, готовясь к решающему удару, но вместо раскалённых углей упрёков и укоризны Гию внезапно ощущает только тёплую девичью ладонь на лбу. Открывает глаза, смотрит на неё и тут же натыкается на обеспокоенный фиолетовый взгляд, на серьёзностью алых губ и приподнятые тонкие брови. — Что? Правда не больно? — спрашивает обеспокоенно, будто не видит ловушки, и прямо в душу заглядывает с такой тревогой, что вновь становится не по себе. — Сейчас я принесу лекарство, Томиока-сан, — выбегает куда-то, даже «сан» своё не подчёркивает никак. Уже через секунду приходит, даёт выпить что-то, приносит плед — не даёт ни словечка вставить, кружится ветром, запутывает, гипнотизирует, завораживает. А Гию смотрит за ней исподтишка, низко опустив голову, пряча глаза. Стыдно. Стыдно за то, что бомбу, брошенную им, она приняла за шторм, поразивший их обоих и теперь готова работать на износ, лишь бы помочь своему сопернику, беспомощному, как и всегда. Мечется всё вокруг, хлопочет и — наконец восстанавливает на минуты считанные перемирие, так нужное, так необходимое им. Невозможная. Всё порхала, порхала, чтобы, наконец, попасться под такой слабый удар. Вот не везло Гию никогда, а тут в самую точку попал, разбил всю защиту и оборону, в пыль раскромсал чужие планы! И что с того? Выиграть битву — не значит победить. — Постарайтесь уснуть, Томиока-сан, - валит на подушки, в лицо заглядывает непроницаемо-спокойно, и лишь чуть дрожащие реснички выдают беспорядки в её планах. — Спокойной вам ночи, — сбегает, малодушно сбегает, чтобы поскорей поправить своё положение, а может и просто поспать. Гию смотрит ей вслед — он, кажется, сумел одержать победу, но почему-то совсем этому не рад. Закрывает глаза; в памяти тут же встают фиолетовые озёра, язвительная улыбка и звонкий голос: « — Томиока-сан!» — Чтоб её… — ворчит и утыкается носом в стену, чтобы самому себе не признаваться в том, как погано на душе. Они превзошли самих себя: проиграли одновременно, до последнего не подозревая об этом. Гию засыпает, тяжким сном полководца, потерявшего армию, и ненавидит себя за то, что она вновь будет ему снится. ***Открывает глаза внезапно, будто его разбудили, и даже не понимает поначалу, где находится. Темнота вокруг сбивает с толку, но бледные лучи луны дарят прозрачную дымку осознания. Глубоко вдыхает, тщетно пытаясь прийти в себя, хочет повернуться и внезапно не может — что-то тёплое придавило грудь, упëрлось твёрдым в рёбра и не даёт ни пошевелить рукой, ни встать. Гию смотрит в ту сторону — что-то мягкое у подборка мешает, сковывает — и тут же немеет от шока. На нём, уютно устроившись и посапывая, лежит его маленький, но такой опасный противник, его Шинобу. Вцепилась, тонкими пальцами обхватила рукав пижамы, жмëтся крепко-крепко, такая тёплая, живая. Беззащитная. Наверняка уставшая за день. Гию хмурится, не зная, что предпринять, и тут же стрелой пролетает в голове мысль: с утра можно будет подшутить над этим, отыграться за сегодняшний проигрыш. Мысль кажется хорошей, но Гию точно знает, что он никогда ею не воспользуется. Пальцами в чужие мягкие волосы — она даже не пошевелилась, только пробормотала что-то во сне. — Томиока-сан… Он против воли улыбается, гладит Шинобу, и тут же сравнивает с кошкой: грызла, грызла весь день, а к ночи будто и позабыла о собственной ненависти. Мгновения тянутся медленно, и Гию не хочет, мучительно не хочет засыпать. Хочет гладить её дальше, хочет чувствовать её тепло, слышать её дыхание и не знать, зачем она пришла к нему, и не думать о том, что будет с утра. Гию проводит пальцами по чужой нежной коже, и совершенно внезапно понимает: он отдаст ей все победы, и никогда не ударит в ответ. Зачем бить? Не виновата же Шинобу в том, что она такая… Невозможная