Часть 1

Какаши просыпается в отвратительном состоянии, полностью замерзшим, так, словно бы они ночуют не в пещере где-то на окраине Суны, а всё ещё в промозглой Конохе. Он бы не отказался от мягкой постели, а с удовольствием в неё бы запрыгнул, но единственное место, где они могут попросить ночлега без риска быть найденными шиноби, — дождливая Амегакуре, та деревня, где им рады. Он поднимается, принимая сидячее положение и опирается целой рукой. Это немного неудобно, потому что вторая была сильно повреждена на миссии, но это не то, о чём он хочет (или может) думать, когда замечает стоящего рядом Наруто, что облокотился на стенку пещеры. Из-за темноты он не видит его лица, но отчётливо видит, что на нём нет плаща Акацуки — только сетка. И ему не холодно? По крайней мере, Какаши рад, что Наруто чувствует себя лучше, чем он, раз может стоять (пробуждение Кьюби всегда чревато ужасными последствиями как для близстоящих в радиусе пяти метров, так и для самого джинчуурики), но не видит на нём хоть проблеска родного ехидства и коварства, которые обычно ему присущи. Он давно заметил, что с Наруто что-то не так, и отображалось это в излишней задумчивости: его глаза словно приняли серый оттенок. — Ты звал их во сне, оджи-сан, — из раздумий его вырывает спокойный голос Наруто. — Ты всё повторял: «Обито, Обито, Обито и Рин, Рин, Рин», словно в тебе пластинка заела. Было немного тошнотворно видеть тебя таким жалким. Какаши не знает, что ответить, потому что никогда не понимает, что именно хочет от него услышать этот мальчик, когда-то сияющий своей улыбкой налево и направо, а сейчас — совсем никогда не улыбающийся. Что уж говорить о хорошем настроении. Да, он действительно хорошо справлялся, заботясь и общаясь с маленьким Наруто, но когда тот только перешагнул за черту ребячества, у Какаши почти что опустились руки, когда он увидел в глазах этого ребёнка только хитрость и ненависть. Поэтому Какаши предпочитал отмалчиваться, слушая его, и всё больше убеждаясь, что Наруто вовсе ничего не хочет услышать в ответ. Он вообще ничего не хочет. — Оджи-сан, ты ведь не хочешь мне сказать, что питаешь мысли о прошлой жизни? Разве не ты, поглощённый ненавистью, рассказал мне, каков ужасен этот мир? Сколько здесь боли и смертей, сколько душ, обречённых на скитание из одной крайности в другую. И лишь глазом увидев своих бывших друзей, ты хочешь сказать, что готов бросить свои убеждения? Ведь мои… друзья, назовём их так, тоже всё ещё живы, и я более чем уверен, что они счастливы. И я бы мог быть счастлив вместе с ними, но я просто в этом не нуждаюсь. Знаешь, почему? Он делает паузу, чтобы посмотреть на наставника красными, словно налитыми кровью глазами, и тогда Какаши слышит его тяжёлое дыхание, будто ему трудно говорить. — …Потому что ставить людей превыше таких высоких понятий, как жизнь и смерть, — настоящее кощунство, разве не так, оджи-сан? И улыбается. Пугающе. Мерзко. Так страшно, что хочется достать кунай и защититься, хотя Какаши знает (или предполагает), что Наруто ему ничего не сделает. По крайней мере, он надеется. Хриплым голосом он проговаривает: — Да, ты прав, — на секунду подумав о том, как же сильно сейчас не хватает воды, но в его голове бушует рой совсем других мыслей. Он больше не уверен в правоте своего ученика и неофициального племянника. Он смотрит на свои руки и видит на них несмываемую кровь и вновь думает, что ему нужна вода, чтобы смыть этот позор, но вряд ли бы простая вода смыла такие грехи. Он не боялся запачкать этими руками душу Наруто, а сейчас жалеет, что вообще притронулся к нему. И мысленно обещает себе больше не притрагиваться к светлому никогда. Да, он правда готов отказаться от своих убеждений, лишь бы снова почувствовать счастье близких рядом. Но ему уже нельзя. Не сейчас, не опять. Нельзя притрагиваться грязными руками к чистым вещам — нужно обязательно всё смыть.