Часть 12 Слезы Ольги и Илиодор

Иеромонах Илиодор Труфанов служил духовником в монастыре города Царицына. Он довольно быстро прославился далеко за пределами города своими горячими проповедями и боевым, неистовым нравом. Каждый воскресный день собирались толпы возле царицынского монастыря, чтобы послушать Илиодора. Пламенный иеромонах воздевал руки к небу и страстно провозглашал своим громким, но неожиданно высоким и скрипучим голосом: -Братья и сестры! Будь проклят труп смердящий на живом теле земли Русской, богомерзкий граф Лев Толстой! Дунем и плюнем на него и на его богопротивные сочинения, яко на сатану! Да очистится Русь святая от злобой смердящих жидов и революционеров! За дело Христово! Иногда после илиодоровых воззваний толпа с камнями и палками шла громить еврейских лавочников или бить стекла в местный университет — изгонять "социалистов и революционеров". Несколько раз полиция наведывалась в царицинскую обитель, но арестовать погромщиков, а с ними провокатора так и не получилось. Илиодор всякий раз прятался в алтаре, куда полицейским не было возможности проникнуть. Или угрожал пролить на пол содержимое Чаши, в случае чего не он, а сами полицейские, как виновники надругательства над святыней должны были бы выплачивать штрафы и проводить сутки в "кутузке". Однажды епископ Гермоген, духовник Илиодора привез к нему в обитель какого-то сибирского странника. Хотел продемонстрировать "диковинку": грязный неграмотный мужик, косматый долговязый дикарь, знающий почти наизусть все четыре Евангелия и читающий "в сердцах человеческих". У Гермогена с Илиодором давно созревал план: зная, как глубоко мистична императрица Александра Федоровна, приблизить ко двору эдакого блаженного из народа, чтобы провозглашал семье императора "волю Божью". Гермоген через царского духовника Феофана довольно прочно закрепился при дворе. Сначала хотели, было, вещать "святые истины" через юродивого Митю Козельского, но ни Государь ни Государыня не пожелали видеть мычащего и пускающего слюни эпилептика в своих покоях. Затем подослали некую Матрену Босоножку, которая молилась и говорила, как по-писанному, но почему-то также не пришлась ко двору. Вокруг царя и царицы постоянно вращались подозрительные личности, оккультисты вроде Папюса или Низье Филиппа, Ее Императорское Величество им охотно верила, дарила подарки и привилегии. Родственницы императора черногорские княгини Милица и Стана посещали спиритические сеансы, гадали на Таро, экспериментировали с "магнетизмом" , вовлекая в свои "трансцендентные опыты" не только царственных супругов, но даже вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Более наблюдательные и искушенные в мирской жизни придворные понимали, в чем дело. Царица искала опору на сильную личность, в мягкотелом и податливом Государе ей недоставало внутреннего стержня. А русское духовенство слишком уж явно пыталось влиять на государственные дела, чтобы Государыня смогла ему довериться. "Тут такая удача", смекнул не слишком искренний, но довольно наивный Илиодор. Вы ведь только посмотрите на этот "экземпляр из народа"! Глаза светятся, будто головешки, сам рослый, высокий, голос тихий, но словно обволакивает, такого попробуй не послушай... Настоящий волхв, старец, пророк, только вот отмыть бы его да приодеть. За этим дело не станет. -Старец Григорий, — зачастил Илиодор, приветствуя сибирского мужика, — Старец Григорий, мы рады узнать тебя... -Пошто старец, милай? — не понимал он, — мне-то всего тридцать пять лет от роду... -Имеем в виду духовный возраст, — поддакивал Гермоген своему духовному чаду, — Слухами земля полнится... -Полница-то полница, а в небе два ли солница? — передразнил Гермогена смекалистый "старец". — Темный я человек, неученый, аха. Мужик-серяк с села Покровское. А иные и колдуном кличут. Пошто мене в Питере да царски почести? Може, надобность кака иметца, али как? — мужик так посмотрел сначала на Гермогена, а потом на Илиодора, что обоим стало не по себе. -Надобно представить тебя Государю Императору. Есть в том государственная необходимость, а какая — не спрашивай. Через пару месяцев епископ Феофан, духовник императорской семьи представил Григория Государю и Государыне. И произошло чудо: они тотчас приняли его и сделали своим фаворитом. Особенно привязалась к покровскому "старцу" императрица, а следом и ее дети. Маленький наследник обожал сидеть на коленях у высокого широкоплечего сибирского мужика и теребить за бороду, а царевна Анастасия даже пыталась заплетать ему косички в длинных густых волосах цвета мокрого песка. Обычно, пока дети возились с Григорием, царственные супруги слушали его беседы, рассказы о страннической жизни, о жизни крестьян в Сибири и за ее пределами. Странное дело, но почему-то у государыни императрицы внезапно прошел паралич лицевого нерва, мучивший ее многие годы, а государь император перестал просыпаться среди ночи и обкусывать ногти. Плавная речь сибиряка словно убаюкивала, успокаивала: -Когда я жил сперва, как говорится, в мире до 28 лет, то был с миром, то есть любил мир и то, что в мире, и был справедлив и искал утешения с мирской точки зрения. Много в обозах ходил, много ямщичал и рыбу ловил и пашню пахал. Действительно это все хорошо для крестьянина! Сперва Илиодор и Гермоген радовались успеху своего протеже. Григорий не просто стал вхожим в царскую семью. Вокруг него тотчас образовался религиозно-философский кружок, в который входили в том числе довольно влиятельные и знатные люди, вплоть до великих князей. Одно только не давало покоя царицинскому иеромонаху и его духовнику: сибирский мужик совершенно не умел себя вести, был неотесан, бестактен, а порой так расходился, что приходилось его останавливать: -А ты знай понимай, мужик-то ведь всех вас кормит, а вы у него где? Вот тут, на горбушке сидите, — и он похлопывал себя по загривку, обращаясь к побелевшей от ужаса баронессе Икскуль фон Гидебрандт, — Смотри ты чего навесила у себя на стенах-то? Одной стеной три года три деревни прокормить можно. А для чего тебе? Умрешь — все равно, что тебе, что мне — одну сажень дадут, больше не пола-га-ат-ца!.. Иль ты и за смертью оттягаешь земли-то больше и там расширишься?.. А?.. В салоне баронессы все это звучало просто ужасно, высокопоставленные лица всерьез шарахались от такого обращения. Гермоген и Илиодор всерьез озадачились: для блаженного-юродивого странника крестьянин Григорий Распутин был слишком умен и независим, для "Божьего человека" слишком груб и бесцеремонен. А тут еще поползли слухи о его якобы непристойном поведении с женщинами. Ни один из них не нашел подтверждения, однако слава блудника и развратника за сибирским мужиком закрепилась прочно. И это не давало покоя Илиодору, страстно упивавшемуся, гордившемуся своей строгостью нрава, благочестием, то там то здесь напоминавшему всем, кто соприкасался с иеромонахом о том, что он — девственник. А как хотелось ему порой, чтобы женщины глядели на него так же, как на Распутина! На Илиодора, черноглазого статного красавца-казака с густыми смоляными кудрями, а не на этого уродливого мужика с маленькими белыми глазками, корявыми руками и всклокоченной бородой, будто мочалкой! Ревнивый иеромонах думал, что Григорий обладал какими-то необыкновенными физическими способностями ("уд огромный!" проносились сальные сплетни), однако сильно разочаровался, сходив с Распутиным в баню. Пред ним оказался самый обычный, самый заурядный человек, даже более заурядный и обычный, чем сам Илиодор (что ему, безусловно, польстило). Тогда бы честолюбивому иеромонаху понять, задуматься о том, что это не "Распутина бабы любят и лезут", а его, крикливого, истеричного, неискреннего и запутавшегося в себе — боятся и избегают.Но Илиодор вообще плохо умел слушать и слышать людей, а себя вообще не слышал и не понимал, потому втайне ненавидел. Вовне же его ненависть к себе проявлялась как крайне обостренное себялюбие. Епископа Гермогена Распутин тоже беспокоил, но не половыми подвигами, действительно бывшими или мнимыми. Его волновало, что сибирский странник вовсе не собирался становиться при дворе проводником его с Илиодором идей. Не любил и не понимал черносотенных лозунгов, защищал евреев, а революционеров призывал увещевать словом и любовью. Распутин был крестьянин: он отлично понимал, чем именно недоволен народ, каких действий простые люди ждали от царя. "Для народушка жить нужно!" — так любил он плвторять. А еще ненавидел войну и насилие прямо-таки животной ненавистью. И когда дядя императора, Великий князь Николай Николаевич призвал государя вступить в балканскую кампанию против "нечестивых османов" открыто вступил с ним в конфликт. Вспомнилось, как при всех, в великокняжеском салоне Распутин буквально трясся от гнева, разнося одну титулованную особу: — Тебе хорошо говорить-то, — кричал он, размахивая своими длинными и грубыми руками,— тебя убьют, там, похоронят под музыку, газеты во-о какие похвалы напишут, а вдове твоей сейчас тридцать тысяч пенсии, а детей твоих замуж за князей, за графов выдадут, а ты сам посмотри: — три целковых в зубы, семеро детей по миру пошли, в кусочки побираться, землю взяли, хата раскрыта, слезы и горе, а жив остался, ноги тебе отхватили, — гуляй на руках по Невскому или на клюшках ковыляй, да слушая, как тебя всякий дворник честит, — ах ты такой, сякой сын, пошел отсюда вон! Марш в переулок! — и он топал ногами, изображая гонителя-дворника. — Видал: вот японских-то героев как по Невскому пужают! А? Вот она война! Тебе что! Платочком помахаешь, когда поезд солдатиков повезет, — корпию щипать будешь, пять платьев новых сошьешь: сегодня на завтрак, завтра на обед, тут на базар, а там еще куда, — и все в пользу раненых, и все в пользу семей убитых, — распекал он возразившую что-то было ему даму, — а ты вот посмотри, какой вой в деревнях стоял, как на войну-то брали мужей да сыновей… Вспомнишь, так вот сейчас аж вот здесь тоскует и печет, — и он жал, точно стараясь вывернуть из груди свой сердце… Гермоген, чуть больше разбиравшийся в людях, чем его духовное чадо, почувствовал: Григорий в самом деле мог ущипнуть какую-нибудь мещанку или княгиньку за грудь, мог даже провести ночь с условной красавицей-дворянкой, но призывать к погромам или одобрить войну не смог бы даже ценой собственной жизни. Оставался вопрос: так ли дорого стоит жизнь какого-то Распутина, чтобы из-за него вставать поперек самому Великому князю? Илиодор и Гермоген посовещались, и решили, что место сибирского "старца" при дворе надолго не опустеет, если найдется вдруг какая-нибудь "оскорбленная" им женщина и пожелает отомстить за поруганную невинность. Оскорбленной так и не нашлось. Обьявилась, было, некая Ксения Гончаренкова, послушница, рассказавшая Илиодору, будто Распутин заставил ее совокупляться с ним в течение четырех часов подряд, но Гермоген лишь посмеялся над несчастной: будь Григорий и в самом деле половым чудовищем, даже для него четыре часа подряд — слишком фантастично. Впоследствии оказалось, что Гончаренкова живого Распутина и видела-то всего пару раз, но лишь издалека, когда тот по просьбе Илиодора приезжал в Царицын беседовать с народом. И тут оба вспомнили, что вот уже полгода как повадилась в царицынский монастырь ходить за духовным окормлением некто Хиония Гусева, женщина с признаками запущенного сифилиса, потому причащаемая всегда из отдельной Чаши, дабы не заражала паству. Несчастную Хионию заразили в детстве, когда дружки старшего брата решили надругаться над двенадцатилетней девочкой и пустили ее вкруговую. После этого Гусева тронулась умом и начала бредить "расправой над блудным бесом". Илиодор сразу смекнул, как именно можно было этим воспользоваться. Нужно было только одно: удалить Распутина из Петербурга. Вместе с Гермогеном они написали фальшивое "письмо царицы" и опубликовали его в газете "Новое время". Бедный безграмотный Григорий даже не знал, что и думать: ведь царица и впрямь могла писать ему, но кто бы прочел? С этого момента началась активная травля сибирского "старца" во всех печатных изданиях. За травлей последовало уголовное дело о хлыстовстве, заведенное в Тобольской консистории с подачи священника села Покровское Остроумова и губернатора Ордовского-Танаевского. К сожалению для Гермогена и Илиодора, Распутина так и не признали еретиком, а все "обесчещенные" им женщины оказались подставными лицами, раз за разом разоблачаемые по личному указу Императора. Тогда Илиодор и Гермоген решили сами провести акт устрашения. Пригласили Григория на подворье саратовского монастыря в Петербурге, якобы для примирения. Сами же позвали газетчиков и Митю Козельского, который напал на Распутина первым и даже чуть-чуть было не сорвал все задуманное, схватив оторопевшего Григория за половые органы. Тут же был отброшен в угол резким ударом ноги: Распутин, как оказалось, хоть и ненавидел насилие, но умел за себя постоять. Тогда Илиодор и Гермоген набросились на сибирского мужика с чугунными крестами и принялись избивать его по голове, изрыгая чудовищные проклятья. Чудом Григорий вырвался и убежал, разбив табуреткой окно, в которое и выпрыгнул со второго этажа. Видимо, сибирская сноровка и многолетный опыт выживания в лесу сделали свое дело: Распутин легко приземлился на ноги, отряхнул одежду и тотчас скрылся. Газетчики, приглашенные Гермогеном и Илиодором на подворье тотчас дали статью на первую полосу в "Русском слове": "Духовный гастролер из тобольской губернии", но император снова провел расследование и решил, что неистовый иеромонах и его епископ ему порядком надоели. Потому одного, Гермогена , сослал на Кавказ, а другого, Илиодора, в Новосильскую обитель, откуда он сбежал, переодевшись в женское платье. А искалеченная душой и телом Хиония Гусева продолжала готовить себя к расправе над "блудным бесом" в лице Распутина, которого императорская семья отнюдь не спешила высылать из Петербурга. Примерно в то же самое время хлыстовская "богородица" Агафья вернулась из Палевиц туда, где ее ожидала неприкаянная паства и две свежие могилы: Кузьмы и Тимофея. Сельчане в один голос показывали, что Кузька и Тимошка шли вечером из "питейного", хмельные и злобные, как сто сатанаилов, да и упали в канаву, а ночью дождь был, потому и захлебнулись. Утром трактирщик Миколаич обнаружил два огромных трупа недалеко от Агафьиной избы. Отпевать разбойников не стали, похоронили за оградой. Близился четверг, готовилось новое радение, потому женщина обьявила своим верным: -Вспомним наказ Данилы Филипповича да людям Божьим: неженимые не женитись, а женимые разженитесь. Завтрева помолимся, порадеем, да и будет с нас. А кто нарушит, того самолично за Кузькой да Тимохой отправлю. Это было первое радение за многие годы, проведенное без свального греха. Кое-кто из членов секты был всерьез разочарован, однако выйти из "круга посвященных" все равно бы не смог. Даже после гибели "громил" за каждым из сектантов следили самым тщательным образом, и не кто нибудь, а сами "сотаинники", поскольку Ордовский-Танаевский сумел наладить систему доносов и на каждого причастного собирал досье. Получалось, что практически каждый сектант следил за кем-то из общины, а те — за другими, ну, и так далее. Круговая порука. Агафья начала захаживать в "питейную" к Миколаичу: то яиц ему принесет, то цветов "для Лизаветы" нарвет, а сама все выспрашивает про Ольгу: не видел ли он у себя опосля барыньки, странной такой, молчаливой. Миколаич долго мялся, но после решился: -Кузька да Тимоха помёрли, Ироды окаянные. Снасильничали они ее, а для ча — не знаю. На счастье Лизкина сеструха с Покровки приехала, Парашка, да ту барыню и забрала несчастну. К себе тудо, в Покровку. Скоро уж и сама к сестре собиратца, не надоть тебе с ею? -Не надоть, Миколаич. Лизке только передай, пушшай даст той Ольге испить. — Агафья вынула из-под одежды склянку и протянула трактирщику. -А не смертное? — Миколаич знал, что Агафья — хлыстовская "богородица", хоть и нельзя было об этом говорить открыто: боялся расправы. -Вот те истинный крест. Ведь коли че, так и вели Агашку Томилину да в кандалы. А хошь и на иконе присягну. -Не надь . Давай, что ли. Вечером завтрева отбудет, аха. Вечером следующего дня Лизавета встречала в Покровском сестру Параскеву и ее сына, высокого и широкоплечего красавца Митю. -Гостинчика привезла вам, аха. Да и Ольге вашей. Целебное, в чай. -А не смертное? — Параскева очень боялась, что хлысты захотят достать несчастную женщину и в Покровском. -При тебе отопью. Как есть целебное. Да и сама испей, что ли. -А ну как Ольге не достанет? -Всего достанет, аха. Не боись. Женщины попробовали с ложки немного жидкости: она горчила и пахла тайгой. -Ниче, — заключила Параскева, — мужа мово и не тем поили, да не опоили. -Бессмертный он, Гришуха-то? Али все ж колдун? -Я те да за колдуна! — усмехнулась Параскева. — Пойду, что ли, Ольге дам помаленьку. Она, бедолаженька, и плакать не может: все лицо как есть перекосило. Лизавета встала из-за стола, поклонилась сестре, затем Мите и вышла. А Параскева отнесла наверх бедной Лохтиной чашку чая с травами Зарни-тун. Ольга недоверчиво понюхала, но выпила, хоть и с трудом: невыносимо болели сведенные мышцы лица. Ночью Параскева не спала. Все ворочилась и молилась: за Ольгу, за Митю, за мужа с дочками... Под утро заснула, но не надолго: разбудили странные звуки. Странные? Нет, звуки женских рыданий. Параскева оделась, вымыла лицо и вышла в горницу. Там на лавке у окна сидела Ольга и громко причитала: -Люди добрые...люди добрые... Господи... Параскева радостно обняла Лохтину и тоже заплакала.