***

Фестиваль закончился, залы Академии Оригами опустели, но Робин вновь возвращается в кампус. Бродит по темным коридорам неспокойным призраком, пытается заглянуть в окошко очередной аудитории, касаясь ладошками холодного стекла, а когда впереди замечает свет, сперва замедляет шаг. Потом вновь ускоряет его. Теплое приглушенное сияние льется из-под дверей аудитории Школы Гармонии. В этом кабинете Робин в свое время провела столько часов, что иногда даже вспоминать дурно, но в то же время… Это были счастливые часы навсегда ушедшей юности. Часы, когда они с Сандеем не разлучались больше, чем на двадцать минут. Руки осторожно открывают двери, выпуская свет в коридор. — Помнишь, как мы сидели на этой лавке? — Брат стоит, чуть прислоняясь бедром к длинной парте. Их парте. Несколько зажженных свечей озаряют аудиторию не хуже обычных светильников. — Конечно, — Робин улыбается. Она знала, что найдет его здесь. Каждый день, пока шел фестиваль, Робин пела академистам и вольным слушателям, но пение ее — как и всегда — было переполнено мыслями о Сандее. Особенно часто она пела свою новую песню, написанную вскоре после их падения с неба: о свете свечей и прощании, об общей заветной мечте и звездах, кружащихся в вальсе по небу. Робин вновь звала Сандея: как русалка зовет песней любимого. Он не мог не прийти. Сандей практически не улыбается с того дня, когда был разрушен сон Эны, но сейчас, по крайней мере, хотя бы пробует. — Меня тогда определили в Школу Грезотворчества. Он смаргивает и отводит взгляд. — Да? Ты не говорил. И ты ведь… Они всегда учились вместе, с первого дня, ходили повсюду, как парочка неразлучников, предназначенные друг другу и связаные нерушимой связью. Сандей и Робин были одним целым: четырехруким и четырехногим. Да и разве могли они попасть куда-то еще? Робин сначала не понимает, что он имеет в виду, а потом все сразу встает на свои места. — Я попросил. Я хотел учиться вместе с тобой. — Но тест камертона всегда предоставляет самый лучший выбор для учащегося… Всю жизнь Сандей жертвовал чем-то ради нее. Даже учебой. Робин тяжело сделать выдох, она смотрит в пол, кусает губы, стараясь не показывать вида, но ей так чудовищно стыдно, что хочется просто исчезнуть. Лопнуть вновь мыльным пузырем, и на сей раз желательно по-настоящему, навсегда. Робин думала, что когда Сандея освободят, ей станет легче. Робин думала, что у них еще может быть совместное будущее. Она так хотела отправиться вместе с ним в путешествие, сбежать от Семьи раз и навсегда, оказаться подальше от Пенаконии. Но время не исцеляло: ни ее, ни его. И Сандей лишь тяготился — она видела, — когда нужно было при ней делать вид, что все в порядке. Ничего не было в порядке. — Грезотворец из меня, как видишь, получился все равно никудышный, — Сандей подходит ближе. Им больно видеть страдания друг друга, и это какой-то проклятый замкнутый круг: потому что обоим постоянно больно, а друг за друга только больней. Боль порождает боль, снова и снова, снова и снова… — Но ты прекрасно играл на скрипке, — Робин поднимает голову, заставляя себя улыбнуться, и сразу же оказывается в плену его печального взгляда. Глаза Сандея блестят в свете свечей. Совсем как в ее песне. Только сейчас Робин понимает, что он одет в дорожную одежду, а не в привычный деловой костюм. Это хорошо, это правильно, но… Как же хочется проснуться: в далеком беззаботном прошлом, снова сидя за партой рядом с ним. Пальцы невольно тянутся к полам плаща, поправляя, разглаживают воображаемые складки — просто, чтобы был повод дотронуться. — Может быть, самое правильное — это именно наш выбор? Не навязанный кем-то другим, не тот, который жизнь заставляет нас делать. А что-то, чего мы хотим сами. «Я хочу быть с тобой», — в ответ думает Робин. Но вслух говорит совершенно другое: — Думаю, это так. Поэтому… теперь мы должны идти каждый по своему пути. Сандею пора научиться отличать свои желания от ее. Научиться хотеть чего-то для себя, а не для других. А Робин пора его отпустить: она это прекрасно знает. — Мне бы хотелось, чтобы наши пути могли… пересекаться, — тихо говорит он. Will our paths converge 'neath the sun? И, конечно, думает то же самое, что и она: что хочет быть с ней. Чтобы понять это, даже мысли не надо читать уметь. Весь его скорбный взгляд об этом, каждая залегшая морщинка у глаз и бровей. Но «вместе» больше нельзя. По крайней мере, пока они не разберутся в себе и своих чувствах. Will shooting stars align 'neath the sun? Когда-то Сандей отпустил Робин с Пенаконии, позволил маленькой птичке воспарить в глубокой синеве космоса. Теперь, оказавшись на его месте, Робин прекрасно понимает, что он чувствовал: ей кажется, что вся ее грудная клетка вывернута наизнанку и скалится развороченными ребрами-прутьями. Уходить сложно, но отпускать гораздо сложнее. И это ведь не конец, это не значит, что они больше никогда не увидятся. Нет. Просто нужно понять, что делать дальше, найти свое место. У них все еще есть надежда. Ведь разве одно целое можно разделить на две половины и заставить их долго существовать порознь? Но дышать от предстоящего расставания все равно очень больно. — Я хотела вернуть тебе кое-что. Ты обронил это в Большом театре. Робин протягивает Сандею синий блокнот, который все время держала в руке. Это его личный дневник с грустной пьессой и маленькой коллекционной карточкой, найденный Первопроходцем в главном зале театра. Следы крови и ржавчины удалось вывести, но большая часть страниц все равно оказалась безвозвратно испорчена, поэтому Робин вшила чистые. Но это и хорошо, пусть прошлое останется в прошлом, сейчас самое время начать писать на них историю своего нового будущего. — Спасибо. Сандей с удивлением берет блокнот в руки и открывает. Вместо закладки там лежит свежее перо. Ее перо. Пальцы трепетно касаются его и замирают. Сандей сглатывает. Она ловит это движение и инстинктивно повторяет: у нее тоже пересохло во рту. — Я внесла некоторые изменения, надеюсь, ты не против. Добавила свежих страниц, немного украсила обложку, и… Подумала, что тебе пригодится новая закладка, — Робин смеется, но смех получается таким задушенным и стыдливым, что больше походит на плач. Что же она делает? Все хорошо. Нужно успокоиться, нужно держаться (хотя Робин это, если честно, тоже немного в тягость), делать вид, что она в порядке. Что она сильная, что она справится. Но Сандей видит все. Тогда он делает то, что раньше делал всегда, стоило только Робин начать плакать. Прикосновение, Взгляд… Лети. Теплые руки в одно мгновение обнимают ее, заключают в солнечный свет и тепло, заставляют что-то в груди разжаться и отпустить. Робин, наконец, выдыхает, крепче прижимаясь к его груди. Что бы ни случилось, как бы далеко они не оказались друг от друга, частичка ее навсегда останется с ним. A seed of hope where we belong .