Глава 1. Нераспутанный клубок.

ДИСКЛЕЙМЕР!       Действия разворачиваются в Лондоне 2025-го года на момент правления короля Карла III. В угоду тому, чтобы оставить идею с бандами, гаптофобией и работорговлей, я внесла некоторые правки в нашу реальность. Во-первых, представим, что в 2014-м году Англию накрыла эпидемия чумы. Во-вторых, кусок Лондона — это гиблая территория под названием Бочка, где и живут «канальные крысы» вроде бандитов, хозяев игорных домов, борделей и.т.д. В-третьих, работорговля имеет место быть едва ли не в каждом государстве (естественно, нелегально, как в канонной Керчии). Зачастую отлавливаются и привозятся в качестве будущих слуг и куртизанок люди из Индии, Непала, Лаоса, некоторых африканских стран, племён и.т.д.        Почти все персонажи, кроме некоторых авторских, принадлежат Ли Бардуго.       Хаксли петлял по туману долго. Достаточно долго, чтобы вскоре пожалеть, что он вызвался добровольцем на столь опасное задание. Рябые своды некогда родной местности неумолимо давили, а чахлое звёздное мерцание в серости предвечернего небосвода наводило не столько смуту, сколько оторопь.       Он прислушался, но вокруг да около тишина. Можно было предположить, что виной всему тропа, по которой редко кто брёл, но Хаксли все едино готовился быть обнаруженным в любой момент. Тени ему отныне не служили товарищами, как ранее, и вывихнутая стопа изредка, но подводила юнца, однако варианта другого у босса не оставалось: всех остальных пауков перебили, а найти новых не предоставилось возможности.       Миг, и в тисках безмолвия заюлила, нарушая немоту окрестностей, чекань чьих-то шагов.       Хаксли стремглав занервничал. Руки принялись суетливо шнырять по камуфляжу в поисках револьвера, но только он схватился за ствол, как тот предательски выскользнул и, скользнув по граниту, затерялся где-то в отдушине здания.       — Твою мать… — нечаянно вслух прошипел Хаксли, припав к земле и принявшись вслепую разыскивать оружие.       Крещендо шагов будоражило, брало в силки испуганное сердце, и юноша попытался сделать всё возможное, чтобы не поперхнуться воздухом, как только бродивший поодаль чужак встал перед ним.       Торопливо убрав руку, Хаксли сглотнул.       Тот невозмутимо воззрился на него, будто и не увидев ничего примечательного, но в какое-то мгновение в беспрестанных глазах оппонента заплескалась придушенная филигранно выкованным спокойствием враждебность. Он промычал нечто несвязное, и Хаксли, как бы ни было то абсурдно, порадовался, что не понял ни слова: слишком уж трепетало за рёбрами от одного только его присутствия, а речи могли запросто, как гласили лондонские легенды, — или то всё же никакие не легенды? — обратить в мрамор.       Но соратник всё-таки заговорил, внятно и выделяя каждое слово, а Хаксли почему-то подумал о том, что у британцев из столицы акцент вовсе не такой:       — Ты потерялся, мальчик? — почти по-товарищески, но при всём оставаясь безучастным.       Дёрнув рукой в попытке незаметно нырнуть в отдушину и выудить пистолет, Хаксли дёргано кивнул, полагая, что он больше походил на затерявшегося туриста, чем на шпиона.       — Потерялся, — соврал он, и для пущей правдоподобности добавил: — И ещё наткнулся на нескольких не самых добропорядочных граждан, поэтому я ещё и ранен.       — Ранен? Как жаль…       Носок чужого сапога глумливо-медленно наступил на пальцы ладони, так и не дотянувшейся до отдушины. Во мгновение ока раздался омерзительный хруст костей, и Хаксли, позорно съёжившись на грязной земле, тут же болезненно зашипел.       — …что не мёртв.       Незнакомец вдруг грубо дёрнул его за запястье. Невзирая на вялые протесты и мольбы, смешанные со слезливыми угрозами, — они всё узнают, они так просто это не оставят! — бандит наспех закатал его рукав, едва не разрывая ткань камуфляжа, и косые росчерки сизого полумесяца обвели своим светом выгравированного на коже Хаксли льва, вальяжно улёгшегося вокруг короны.       Тут же безо всякого снисхождения юнца огрели кулаком по щеке, после чего бросили обратно на холодящий гранит.       — Так ты от Роллинса, — выдал бандит ничуть не изумлённо, точно с самого начала предполагал такой исход. — Уж не думал, что у бывшего босса Бочки такие бездарные пауки.       В перерыве между кашлем Хаксли сплюнул кровь, и рябиновая лента, смешавшись со слюной, осела на нижней губе, за щекой, на языке, заполняя рот едким металлическим привкусом.       — Пожалуйста… — сипло выдавил он, пытаясь приподняться на локтях. — Пожалуйста, не делай всё хуже. Грошовые Львы это так просто не оста…       — Львы оказались мокрыми котятами, — безразлично перебил его соратник. — Я бы мог оставить тебя в живых, отбить тебе больную ногу и велеть, чтобы ты проковылял к Пекке и показал на себе, что будет с теми, кто ещё хоть раз осмелится отправить за мной шпиона.       Хаксли нервно выдохнул.       Он привык к боли и увечьям: они высекались непреклонной догмой в бандитской жизни, и пусть ему не удалось вдосталь вкусить преступного бытования в Бочке, он получил достаточно ранений, чтобы смириться с грядущей участью.       — Но он не настолько умен, чтобы уразуметь с первого раза, Хаксли, — имя его тот произнёс с каким-то нажимом, и что-то в самом Хаксли похолодело, съёжилось, будто лютая пурга январской Англии поселилась в нём вместо сердца, — поэтому будет эффективнее, если я набью тебе голову соломой и отправлю Роллинсу с запиской, что если он не остановится, то вместо паука там окажется его сын.       Следующий удар пришёлся ему в незащищённые и будто подставленные под сапог рёбра, и Хаксли, грохочуще кашляя, обессиленно повалился на живот.       Кое-как отворив врата дёргающихся век, он поднял расплывающийся взор ввысь, на продолговатую клюку, прикрывшую собой полумесяц, и в этом ахроматическом сюре мальчишка различил венчавшую набалдашник голову перламутрово блеснувшего ворона.       Незадолго до того, как клюв птицы вонзился ему в горло, Хаксли осознал, что перед ним стоял Грязные Руки. Каз.       «Девяносто четыре пассажира. Сорок из них женщины. Пятнадцать — с детьми. Двадцать — преклонного возраста».       Каз терпеть не мог метро. Риски соприкосновения с чьей-то кожей здесь значительно возрастали, и единственным способом отвлечь себя от паранойи он считал счёт пассажиров.       Большинство считало, что он просто под веществами. Виной тому — немигающий взгляд, скальпирующий и пристальный, как у совы, меняющийся только тогда, когда, прознав в нём калеку, кто-то вставал с места и учтиво предлагал ему сесть (Каз, впрочем, всегда нарочито небрежно отказывался: если в стоячем положении ещё можно уповать на небольшой поток людей и уменьшенную угрозу касаний к кому-либо, то, усевшись, он немедля поставит себя под прицел).       Путь до Чаринг-Кросс беды не предвещал. Кроме притупленной паранойи и кратковременного выброса адреналина — всё же один старец, пошатнувшись, рефлекторно ухватился за его голое запястье, после извинившись с беспечным смешком — ничего более его не сопровождало.       Из вагона Каз выходил украдкой, стараясь держаться ближе к дверям и не сливаться с толпой. Если не удавалось, то он терпеливо выжидал, когда рассеется это столпотворение. Затеряться в массе кучно прижавшихся друг к другу людей решение до одури неразумное: в любой миг из угла за ним мог подглядеть один из врагов, которому при всём недостатке извилин не составит сложности догадаться, что обморочное состояние Грязных Рук сопровождалось обыкновенным тактильным отторжением.       Вестминстерский район встретил его за стеклянными куполами метро.       Каз со свистом выдохнул. Из важных дел на ближайший час у него оставалось найти в этом мареве Анику и выслушать переданный шпионами доклад. Если не повезёт, то ещё и решать новую проблему.       — …Чёрные Пики пока залегли на дно, а Портовые…       Абсурдно будет утверждать, что амплуа босса Бочки ему было по нраву, но одно достоинство высекалось до того кристально-чисто, что былые недостатки меркли: все свои достижения Каз отныне мог официально звать своими, а не отдавать их Хаскелю. Только услышав задумку своего лейтенанта, старик всегда гневался, бросая хилые аморфные проклятия, а после успешно выполненной миссии горделиво вздымал пинту дорогого пива, дабы банда отметила новые заслуги предводителя.       Но все три месяца после кражи сына китайско-монгольского учёного, разборок с политиками, свершённым возмездием и установлением власти в Бочке Каза не покидал один единственный вопрос:       «И что же теперь?»       Его незримо кидало от одного состояния к другому, но факт оставался фактом: легче было похитить танк из военной базы в Осло и сбежать на нём от вооружённой норвежской армии, чем найти мало-мальский смысл в происходящем. Впереди одна неопределённость: гнетущая, затхлая, пугающая.       Три месяца. Девяносто один день. Две тысячи сто девяносто часов.       И почему-то за это время перчатки впервые принялись так яростно угнетать его.       — …передал, что поместье Пекки Роллинса находится в Хэмпшире, однако оно хорошо охраняется приставленными на дозор Грошовыми Львами, поэтому пробраться внутрь и узнать о его планах будет тяжело, — отрапортовала Аника, и, будто случайно вспомнив, добавила: — Роддер ещё не достаточно подготовлен для такого задания.       Каз с деланным разочарованием выдохнул.       — Хорошо, — бесстрастно изрёк он. — Можешь быть свободна.       — Это не всё, Каз, — серьёзнее прежнего продолжила та. — Один из пауков доложил, что в Брайтоне был замечен корабль Призрака.       Попытка оставаться безучастным не увенчалась успехом: Каз замер, поздно велев взять себя в руки и принять новость с должной невозмутимостью. Возможно, впервые за последнее время на его лице появилась гримаса человека, который действительно жил, а не выживал.       «Почему она не заехала в Лондон?»       Он не видел Инеж три месяца, как и не получал от неё вестей. Их телефонная переписка так и окончилась незадолго до перевозки Кювея Юл-Бо в Уэльс , но это было ещё до того, как она впервые села за штурвал «Призрака» и вернулась в родную Покхару .       По ощущениям сродни тому, что некто пустил пулю ему в грудную клетку и проделал в ней дыру, и туда осыпалась одна холодная песчинка за другой, спадая лилейно-белым водопадом и превращая незаметную точку в разверстую воронку, но Казу впору бы решить, что тогда, в Брайтоне, выслушав сердечные благодарности от её родителей, он видел Инеж в последний раз. Глупо было полагать, что она захочет вернуться к нему: он никем ей не значился и исподволь нещадно топтал то хорошее, что Инеж могла почувствовать к нему.       — А её саму? — хрипло спросил Каз, намеренно рассеянно, будто между делом.       — Мельком, — коротко оповестила Аника, тряхнув копной непослушно лезущих в глаза пшеничных волос. — Говорят, она уже набрала небольшой экипаж. Большая часть — непальские юноши и…       Каз резко поднял руку в останавливающем жесте.       — Я просил сказать, была ли замечена Инеж, а не докладывать о её экипаже, — пронёсшееся в его голосе бесстрастие заставило Анику вздрогнуть, но лейтенант торопливо взяла себя в руки.       — Мне казалось, ты будешь рад услышать, что она делает успехи, — в тон ему ответила она.       Стиснув челюсть до заигравших желваков, Каз смерил соратницу уничижительным взором, точно желая намекнуть, что та в открытую лезла туда, куда её не просили лезть. Ему вдосталь хватило Джеспера, не единожды вопящего, что он давно мог сделать первый шаг и написать Инеж, а не вести себя как неприступная девица, когда у него на лбу выгравирована неумело скрытая тоска.       — Можешь быть свободна, — повторил он, чеканя каждое слово с особым усилием.       Губы Аники разомкнулись в не озвученном протесте, но в ту же секунду и сомкнулись, и лейтенант капризно, в истинно-девичьей разобиженной манере хмыкнув, поспешила удалиться.       Каз тяжеловесно прошествовал в противоположном направлении, убеждая себя не сетовать на вопиющую строптивость младших Отбросов: те, в отличие от найденных Хаскелем и в дикарском неистовстве избивших его ещё четыре месяца назад, хранили верность ему ещё с первых дней в банде и куда больше походили на самоотверженных смельчаков, чем на шайку лизоблюдов.       «Корабль Инеж был замечен в Брайтоне».       «Её саму только мельком».       «В экипаже большая часть юноши».       Как только стеклянная сфера метро сменилась распростёршимся над головой небесным атласом, Каз от бессилия отшвырнул в сторону попавшийся на пути камушек.       Лёгких путей в жизни он всё равно так и не познал, потому удивляться или поощрять пробудившуюся в нём бесовщину занятие столь же бессмысленное, как идея хотя бы попытаться написать Инеж в надежде получить от неё отклик. С её-то страхом, липким и всесильным, она вряд ли примется рассматривать членов экипажа иначе, чем своих подопечных и собратьев по делу, но такой расклад событий значительно увеличивал их шансы крамольно отодрать увесистый кусок от сердца капитана. Каз будет вынужден отступить и отпустить, впервые признав поражение и сдавшись.       Он миновал очередной переулок и быстро очутился у вестминстерского моста. В метрах от арки безмолвно змеилась грязно-синяя Темза, и холодный воздух опасно встал поперёк горла. Видела нечисть, которая орудовала их судьбами, ему не стоило забредать сюда: людей вокруг да около сновала целая плеяда, и в затуманившей рассудок краткой дезориентации Каз, пошатнувшись, в очередной раз проклял что Пекку Роллинса, что некогда охватившую Британию чуму, что отсутствие чего-то походившего на убежище в пик эпидемии. Дойти до Ламбета задача не рядовой сложности, если только затравленность притуплена до минимума и перспектива получить приступ в центре толпы его нисколько не страшила.       Но страх был. Жил — в отличие от него.       Он где-то рядом. Готов накинуться в любой миг, и пускай в его руках что оружие, что сноровка, Каз знал, что не сможет должным образом отбиться. * * *       — …а я ему говорю: скучно что-то в Бочке стало! Только раз Псы Харли свои морды высунули, и то после одной драки поджали хвосты и спрятались.       — Ты это называешь дракой?       Предпочтительнее было ретироваться из этой реальности, — к чёрту, если уж не в другой континент — но ноги привели Каза обратно к Бочке. Надеяться на покой было всуе: Джеспер снова примчался в Клёпку под предлогом погостить и увидеть родную банду, но гостил он слишком часто как для того, кто отныне жил в хоромах бывшего политика, а с его приходом дефиниция тишины переставала существовать.       Изнурённо выдохнув и желая хоть ненадолго остаться незамеченным, Каз как можно бесшумнее прошагал по коридору.       — Мне иногда кажется, что в Лондоне делать нечего.       — Только выйти из Бочки и посмотреть на туристов, как на животных в зоопарке, хотя и там свои плюсы: туристы учат британский английский как ненормальные, со всеми двенадцатью временами, а потом впадают в депрессию, видя, что британцы так не говорят.       — О, да, один хорват после такого рыдал на моём плече. Даже жалко стало этого филю.       — Повежливее с туристами, Киг, — в подложной острастке предупредила Аника. — Мы должны быть им благодарны, что они утонули в разврате, из-за чего вместо музеев и галерей иностранцы посещают Бочку и наполняют наши карманы стерлингами.       — Да-да, за иностранцев, — наигранно-торжественно провозгласил Джеспер. — За меня тоже бокал поднимешь, когда будешь пить в честь туристов и мигрантов .       По громогласному «ой!» Каз стремглав понял, что Аника мстительно ударила бывшего стрелка по плечу, и невольно, почти по-отечески гордо, усмехнулся.       Он вдруг подумал, впервые поддавшись чему-то прозаическому и человеческому в себе, что ему впрок будет пройти мимо и не прерывать эту идиллию, — нетронутый раздором и распрями остров, в котором ему не было места — но, с недовольством на себя за миг спонтанной слабости, Каз стукнул тростью по выщербленному полу и вышел на тусклый свет британского солнца.       — Карманы наполняют мне, а потом уже я вам, и то за работу!       Синхронно вздрогнув от неожиданности, Отбросы в следующее мгновение принялись возмущенно причитать, и лишь Аника, будто посчитав, что на сегодняшний день её дела окончены, оставалась безмятежной.       И Каз безжалостно обратил эту безмятежность в пыль:       — Тебя это тоже касается, — бесцветно выдал он.       Не ожидая того, Аника побагровела от неверия и потратила едва ли не целую минуту в попытках выдавить из себя хоть слово.       — Я целый день отлавливала Роддера, чтобы получить информацию от твоих пауков, а после отлавливала тебя по всему Лондону, чтобы эту информацию передать! Это нечестно! Я уже поработала! — вспыхнула она, легко забывшись и бросив между гневной тирадой пару непристойных ругательств.       — Во-первых, ты не могла отлавливать Роддера целый день, потому что сейчас только полдень. Во-вторых, ты выполняла поручения лейтенанта, а работу в игорном доме я не отменял, поэтому, парни, подберите Анику и шагайте в «Клуб Воронов».       — Но, босс, там уже Пим, Эрчер, Красный Феликс и ещё шесть Отбросов, — неуверенно выпятив указательный палец, запротестовал Киг.       — Тогда подберите Анику и шагайте в «Серебряную Шестёрку», ленивые свиньи, иначе импорт следующей партии коньяка из Франции будет оплачен из вашей зарплаты!       Уныло бормоча негодования, те принялись лениво собираться, и обиженно-недовольное «нечестно» проскочило за то время по меньшей мере раза семь. Киг, восприняв слова босса слишком серьёзно, уже протянул к Анике свои ручища и попытался взять лейтенанта за талию, но та, заметно находясь на грани, мигом завизжала, всплеснув ладонями и бросив яростное «да не трогай ты меня, остолоп!».       За мгновение до того, как дверь Клёпки захлопнулась, до Каза дошло её капризное «Призрак столько не работала, хотя была всего-то пауком».       Вздохнув, сидевший на диване Джеспер наконец-то перевёл взгляд на него.       — Я по тебе тоже очень скучал, — сказал он так, словно в одночасье то было и издёвкой, и самой настоящей правдой.       — Ты видел меня позавчера, — кисло буркнул шагнувший к лестнице Каз.       — А вчера — нет.       — Я передам это купчику, если не оставишь меня в покое.       — Он по тебе тоже скучает. Ну, иногда. По мелким праздникам, — и, пожав плечами, последовавший за ним Джеспер смято пробормотал: — Когда напьётся.       — Я тронут, — саркастично бросил неторопливо вышагивающий по ступеням Каз.       Следующий шаг сопровождался одновременно протяжным скрипом лестницы и предостерегающим воплем стрелка:       — Ты выгнал Отбросов на работу, а теперь оставляешь меня одного, Каз? — почти по-дружески усмехнулся Джеспер.       — Не помню, чтобы нанимался тебе в шуты, — задумчиво протянул Каз, старательно делая вид, будто пытался вспомнить о чём-то, — но если не хочешь возвращаться в особняк, то можешь не отчаиваться: Бриджа я не выгнал, а ему как раз надо составить компанию.       Даже не глядя на собеседника, он явственно представил, как проступило изумление на его лице.       — Ты серьёзно? — вопросил Джеспер так, как если бы услышал глупейшую шутку и наотрез отказывался воспринимать, что в ней таилось хоть немного правды. — Да с Бриджем и поговорить не о чем! У него кроме пробирок и реактивов никаких тем для обсуждений нет!       — Я очень рад, что ты проведёшь время с пользой, Джеспер.       — Ну не бузи. Ты в последнее время стал хуже, чем был всегда, — шаги стрелка поутихли, пока и вовсе не перестали звучать. — Я знаю, что тебе поможет.       — Удиви меня. Я сгораю от любопытства, — с подложной пытливостью провозгласил Каз, ступив за порог мансарды.       Но ответа, пусть и не столь пылко ожидаемого, так и не последовало, а тишина осела по округе до того ретиво и рьяно, что Каз, секундой ранее изучающе оглядывающий гарцующие по столпу света пылинки, нахмурил брови. Оглянувшись через плечо, он узрел, как Джеспер в вольной позе припал плечом к стене, и перед тем, как прервать безмолвие, Каз подумал, что надо бы нанять рабочих и провести ремонт в Клёпке:       — Ну? Я жду, — торопко посерьёзнел он.       Линия тёмных губ Джеспера растянулась в незлобивой улыбке, а после, разомкнувшись, выудила вместе с выдохом короткий смешок. В глазах стрелка сквозило юношеское озорство, но Казу почудилось, что в них ластились черти.       И убедился он в том, когда собеседник удосужился заговорить:       — Напиши Инеж, — просто и без лишних формальностей, как о чём-то житейском.       Дверь захлопнулась перед лицом Джеспера точно так же: без формальностей и по-житейски.       В любой другой день Каз бы подумал, что при столь длительном упоминании одной и той же вещи он бы просто сошёл с ума. Обычному-то человеку порой невыносима эта пытка, а что говорить ему, последние недели живущему на ватаге возвысивших пики иголок?       Ставка на то, что можно будет отделаться от наваждения одним лишь закрытием двери, не взыграла: ворон на предплечье, как будто соглашаясь с Джеспером, принялся зудеть, и Казу почудилось, что в безмолвном карканье даже монохромный абрис на коже цедил то же самое, разве что настойчивее и сердитее. Каким-то непостижимым образом ему таки удалось собрать воедино остатки решительности и приняться за бухгалтерию. Вряд ли Отбросы посмеют предъявить ему претензии, что он выполнял работу в комнате, а не в личном кабинете игорного дома. Даже если и посмеют — с отхваченным у Роллинса «Изумрудным дворцом» и переименованием его в «Серебряную Шестёрку» дел у Каза стало больше, а тратить время на пешую прогулку до кабинета было абсурдом.       Руки делали привычную работу спутано, местами — впервые — неуклюже, и пару раз Казу — опять-таки, впервые — пришлось переписывать отчёты. Внутренне его передёргивало, а в голове о своды черепа с грохотом билась кровь.       Холодок, пробежавший по спине, ложно принятый за прикосновение, привёл его в чувство.       Отогнав сей морок, Каз зарылся пальцами в волосы. Буквы перед глазами прыгали, скакали, расплывались, как у пьяного спиртом, а былая прецизионная сосредоточенность начала предательски подводить.       «Напиши Инеж».       Каз безмолвно потянулся к телефону. Не будь часть его банды кучкой несамостоятельных червей, ему бы не пришлось заполнять мессенджер таким количеством бессмысленных контактов, но её он, вопреки всем сложностям, отыскал за долю секунды.       К.Р: не иди.       Их переписка так и окончилась его предупреждением, коротким и лаконичным, к которому Инеж всё равно не прислушалась. Слишком жёсткое и жестокое окончание всего того, что произошло между ними в «Гельдреннере» — это ослепляюще высекалось в сотне неизбранных истин, которые он упрямо норовил выдать за правду, но Каз был бы филей, не признайся он в том хотя бы себе.       Воспоминание выбеленно, как сверкающая на свету слоновья кость, проступило в сознании: прожилки тянулись по белому кафелю и выедали глазные яблоки своим золотом, а она сидела там, в шлейфе горячего пара, позволяя ему латать её новые увечья (увечья, которые она получила из-за него, из-за его вопиюще-жадных идеологий). Он был алчен пред ликом прекрасного и искушён внезапной удачей, что пошёл на поводу гиблых чувств и прижался губами к строфе пульса, забившейся где-то там, за тонкой шеей.       Кожа Инеж была тёплой. И влажной.       Такой же, как у трупов, выброшенных на мель Темзы, к которым по глупейшей ошибке и его слабости швырнули и десятилетнего Каза, навеки вплетя под шкуру непреклонный канон о неприкосновенности.       Но он всё равно хотел её. Непорочно и неправильно, но она въелась клещом, хоть сама и не желала того, а Каз отдирал её от себя до того бойко и усердно, что на теле выступила астеризмами плеяда кровавых капель, точно увещевая без упрёка: «хватит, сынок, ты давно проиграл».       Что он мог написать ей?       К.Р: привет.       Каз тут же стёр. За общим приветствием неминуемо последует неловкая пауза, которую он, при всём своём равнодушии, терпеть не мог.       К.Р: как ты?       Второе сообщение стёрлось так же, как и первое.       Слишком банально и несвойственно для него.       К.Р: почему ты не заехала в Лонд…       Каз даже не дописал, а сообщение уже отправилось покоиться в никуда. Звучало обвинением и обидой, проявление которых он себе допустить не мог.       Пальцы — в перчатках: в любой миг он мог понадобиться Отбросам — забарабанили по столу.       Длилось то, на деле, не так уж и долго, и уже через минуту Каз написал, пожалуй, самое идеально начинающее диалог сообщение:       К.Р: ты ещё жива?